Сотни лет, тысячелетия уверенности, абсолютного знания и контроля — и вот теперь, впервые за бесконечную череду лет, его голос прозвучал не как констатация, не как приговор, не как лекция. Он прозвучал как вопрос. Тихий, почти неуверенный, чуждый ему самому.
— Кто… — выдохнул он. И голос его, обычно бархатный и всеобъемлющий, дрогнул. Всего на микросекунду. Но дрогнул.
Незнакомец не ответил. Он даже, казалось, не услышал. Его горящие углями глаза скользнули с Айзена, как со скучной детали пейзажа, и окинули место вокруг: тело Гина, тело и голову Масато. Взгляд его был оценивающим, холодным, лишённым какой-либо эмпатии. Как мясник осматривает тушу.
Потом он сделал шаг. Один. По направлению к Айзену.
И взмахнул рукой.
Не для атаки. Не для техники. Простой, почти ленивый взмах, каким отмахиваются от назойливой мухи, мешающей сосредоточиться. Движение было таким естественным, таким непритязательным, что на него даже не хотелось реагировать.
Но пространство перед его рукой схлопнулось.
Не сжалось. Не исказилось. Оно просто перестало существовать на миг в этой точке, а затем, пытаясь восстановиться, выстрелило с чудовищной, немыслимой силой. Это был не удар энергии. Это был удар самой реальности, возмущённой грубым вмешательством.
Айзен даже не успел понять, что происходит. Не успел поднять барьер, активировать защиту Хогёку, сдвинуться с места.
Он просто исчез с того места, где стоял.
Однажды он был там, в следующее мгновение его уже не было. Вместо этого в воздухе осталась лишь короткая, прямая полоса искажённого, дрожащего воздуха, уходящая за горизонт.
И через секунду, с дальнего края зоны разрушений, откуда-то из-за груды руин в километре отсюда, донёсся глухой, далёкий грохот — звук чего-то тяжёлого, врезающегося в камень и сталь на невозможной скорости.
Незнакомец даже не посмотрел в ту сторону. Он не проследил за полётом Айзена. Для него это было решённым делом. Как будто он не отбросил самоё опасное существа в трёх мирах, а просто сдул со стола крошку.
Его движения после этого были размеренными, полными нечеловеческой, абсолютной уверенности. Он повернулся и пошёл к телу Гина. Его гэта стучали по оплавленному стеклу с чётким, ритмичным звуком, который странно контрастировал с мёртвой тишиной вокруг.
Он подошёл к двум частям тела. Не склонился. Просто наклонился слегка. Его огромная, волосатая рука с длинными, толстыми пальцами протянулась вперёд. Он взял верхнюю часть тела Гина — ту, что с головой — небрежно, за окровавленный воротник белой рубашки. Он поднял её, как поднимают пустой мешок. Кровь с обрезанного торса капнула на белоснежное хаори, оставив тёмное, быстро впитывающееся пятно. Он не обратил на это внимания.
Потом он развернулся и тем же неторопливым шагом направился к месту, где лежала голова Масато.
Он остановился над ней. Его тень накрыла бледное, застывшее в последнем миге удивления лицо. Красные, горящие глаза опустились, встретившись с глазами Масато.
И здесь случилось нечто странное. Сознание Масато не угасло полностью. Шок, потеря крови, разрыв связи с телом — всё это должно было убить его мгновенно. Но что-то, какая-то последняя искра, тлела в глубине. Возможно, сработал остаточный инстинкт целителя, цепляющегося за жизнь. Возможно, виной тому была его гибридная природа. Его глаза, уже стекленеющие, всё ещё видели. Они видели огромную, лысую голову, склонившуюся над ним, и два красных угля, смотрящих прямо в его душу.
В этом взгляде незнакомца не было сострадания. Не было жалости. Не было даже простого интереса к жизни. Был холодный, расчётливый интерес к материалу. Как ювелир оценивает необработанный алмаз, решая, стоит ли его гранить, или выбросить за ненадобностью.
Незнакомец наклонился ниже. Его рука, та самая, что только что отбросила Айзена, протянулась к голове Масато. Он взял её не за волосы, а просто обхватил ладонью сзади, пальцы сомкнулись на затылке. Движение было аккуратным, почти бережным, но в этой бережности не было ничего человеческого — только практичность, чтобы не повредить образец.
Он поднял голову Масато на уровень своих глаз. На миг их взгляды встретились снова: угасающее сознание в глазах Масато и бездонная, равнодушная оценка в красных углях.