Свернувшись в плотный, золотистый клубок, на самом краю столешницы, у самой стопки бумаг, спала Коуки.
Золотошёрстая обезьянка, когда-то сиявшая, как маленькое солнышко, вечный, суетливый спутник своего хозяина. Теперь её блестящая шёрстка казалась чуть тусклой, будто её долго не чистили щёткой или она сама перестала за ней ухаживать. Она спала, но сон её был беспокоен. Маленькое тельце время от времени вздрагивало, тонкие пальцы сжимались во сне, цепляясь за собственную шерсть или за гладкое дерево стола. Её носик подрагивал, уши — острые, чуткие листики — время от времени поводились, словно прислушиваясь к чему-то, чего не было в комнате. Иногда из её глотки вырывался тихий, почти неслышный писк — не звук, а скорее сдавленный выдох, полный какой-то смутной, животной тревоги.
Унохана не смотрела на неё. Но каждый раз, когда Коуки вздрагивала или пищала, её глаза, не отрываясь от бумаги, сужались на долю миллиметра. Её дыхание, такое ровное, на мгновение замирало. Это был единственный признак того, что ледяная маска имеет трещины, пусть и невидимые глазу.
Прошло так ещё с полчаса. Тишину нарушил тихий, почтительный стук в раздвижную дверь.
— Войдите, — произнесла Унохана, и её голос был таким же ровным, холодным и бесцветным, как вода в стерильном сосуде.
Дверь бесшумно отъехала в сторону. На пороге стояла Исане Котэцу, лейтенант отряда. Её лицо, обычно робкое и выразительное, сейчас было бледным и подтянутым от усталости. В руках она держала ещё одну, небольшую папку.
— Капитан, — тихо сказала Исане, сделав почтительный поклон. — Принесли отчёт из шестого отряда о распределении ресурсов для восстановления жилого сектора. И… письмо для вас. Конфиденциальное. Из мира живых.
— Кладите на стол, — не глядя на неё, ответила Унохана. Её взгляд всё ещё был прикован к отчёту. — По отчёту шестого — подготовьте краткую выжимку, выделите пункты, касающиеся медицинского обеспечения. Я ознакомлюсь позже.
— Слушаюсь, капитан, — Исане осторожно, стараясь не шуметь, подошла к столу и положила папку и маленький, плотный конверт из тёмной бумаги рядом с локтем Уноханы. Её взгляд невольно скользнул по спящей Коуки, и на её лице мелькнуло что-то болезненное, быстро подавленное. — Ещё… дежурный врач с вечернего обхода доложил. Состояние тяжелораненых с передовой стабилизировалось. Смертей за последние сутки не было.
— Хорошо, — был единственный ответ. — Можете идти, Исане. И передайте смене: если состояние кого-то из пациентов категории «Альфа» ухудшится — разбудите меня немедленно.
— Да, капитан.
Исане ещё раз поклонилась и так же тихо вышла, задвинув за собой дверь.
Тишина вернулась. Унохана наконец оторвала взгляд от отчёта. Он плавно перешёл на конверт. Её рука, холодная и сухая, потянулась к нему. Она взяла его, не спеша, повертела в пальцах. Конверт был невесомым, но на ощупь плотным, качественным. На нём не было ни печати, ни имени. Только её титул, написанный чётким, безличным почерком.
Она вскрыла его кончиком ножа для бумаг. Внутри лежал один лист. Она развернула его и начала читать.
Что было в письме, осталось тайной. Её лицо не изменилось. Ледяная маска не дрогнула. Но её пальцы, державшие лист, вдруг стали абсолютно неподвижными, будто высеченными из того же мрамора, что и её выражение лица. Она смотрела на строки, но, казалось, не видела их. Она смотрела сквозь бумагу, сквозь стол, сквозь стены отряда, в какую-то далёкую, невидимую точку.
Ровно настолько, насколько позволила себе.
Потом она медленно сложила письмо, вернула его в конверт и положила в самый нижний ящик стола. Закрыла ящик. Звук щелчка замка прозвучал в тишине неожиданно громко.
Коуки, разбуженная звуком, вздрогнула и открыла глаза. Её маленькие, обычно такие смышлёные глазки, сейчас были мутными, полными сонной растерянности. Она потянулась, зевнула, обнажив крошечные острые зубки, и уставилась на Унохану. В её взгляде не было привычной дерзости или игривости. Было лишь немое, животное вопрошание.
Унохана посмотрела на неё. Впервые за весь вечер её глаза, эти чёрные ледяные озёра, смягчились. Не растаяли. Но в них появилась какая-то глубина, какая-то тяжесть, которую они несли в себе всегда, но тщательно скрывали.
— Он не вернётся, — произнесла она тихо, почти шёпотом. Не обезьянке. Себе. Но слова повисли в воздухе комнаты. — Его след исчез. Окончательно. Есть только пепел и пустота там, где он был.