Коуки, казалось, поняла. Не слова, но интонацию. Ту тяжесть в голосе. Она тихо пискнула, не жалуясь, а как бы соглашаясь. Потом она медленно подползла по столу к руке Уноханы, которая лежала рядом с папкой. Она уткнулась своим маленьким носиком в её холодные пальцы, обнюхала их и, не найдя знакомого, успокаивающего запаха хозяина, снова свернулась клубком рядом, прижавшись к её рукаву. На этот раз её сон стал чуть глубже, чуть спокойнее, будто само присутствие капитана, даже такое холодное, давало какую-то тень безопасности.
Унохана не отняла руку. Она позволила маленькому существу прижаться к ней. Её взгляд снова упал на горы бумаг. Но теперь в её глазах, над ледяной поверхностью, появилось что-то ещё. Не боль. Не печаль. Холодная, стальная решимость. Решимость продолжать. Решимость быть этим безупречным инструментом, этой непоколебимой скалой, потому что кто-то должен был это делать. Потому что мир, хрупкий и раненый, нуждался в порядке. И потому что где-то там, в пустоте, остался человек, который, возможно, тоже нуждался в том, чтобы кто-то здесь держал строй.
Она выпрямилась, взяла следующую папку и снова погрузилась в чтение. Тишина снова воцарилась в кабинете, нарушаемая лишь шелестом бумаг, мерным дыханием и теперь — тихим, ровным посапыванием маленькой золотой обезьянки, нашедшей временное пристанище у холодной, но надёжной скалы.
Вечерний свет, просачивавшийся сквозь бумажную ширму окна, становился всё гуще и ленивее, окрашивая всё в кабинете в мягкие, золотисто-сиреневые тона. Полоска света легла на край стола, коснулась золотистой шерстки Коуки и холодной, белой руки Уноханы, лежавшей рядом. Эта рука, такая неподвижная и уверенная, казалась высеченной из мрамора. Но в этом мраморе, под спокойной поверхностью, таились трещины. Невидимые глазу. Они напоминали о себе не болью, а внезапными, резкими уколами памяти, которые пронзали её сознание, как ледяные иглы, всякий раз, когда её взгляд задерживался на спящем существе у её локтя.
Вот сейчас её глаза, скользнув по строчкам отчёта, снова остановились на маленьком, вздрагивающем во сне комочке. На золотистых волосках, потерявших былой блеск. На тонких пальцах, цепко вцепившихся в её рукав.
И воздух в комнате внезапно сгустился, будто его откачали, а потом вновь впустили, но уже другим — тем самым, что был неделю назад.
_____________***______________
Кабинет был тем же самым. Стол, полки, запах старых свитков и лекарственных трав. Но свет за окном был не вечерним, а резким, тревожным, послеполуденным. В воздухе висела не тишина, а густое, невысказанное напряжение, как перед грозой.
Дверь распахнулась резко, не со стуком, а с глухим шорохом раздвигаемой ширмы. На пороге стоял офицер связи из первого отряда. Его лицо, обычно бесстрастное, было бледным, потным, на лбу блестели капли. Его форма была в пыли, один рукав порван. Он дышал тяжело, как будто бежал через весь Сейретей без остановки.
— Капитан Унохана! — его голос сорвался, дрогнул. Он сделал шаг вперёд и почти рухнул на колени, но удержался, опираясь о дверной косяк.
Унохана, сидевшая за тем же столом, подняла на него глаза. Её лицо в тот момент было не маской. Оно было спокойным, внимательным, лицом капитана, ожидающего доклада. Но в глубине тёмных глаз уже что-то замерло, будто предчувствуя.
— Встаньте и доложите, — произнесла она. Её голос был ровным, без единой нотки тревоги. Он звучал как команда, которая вернула офицеру тень самообладания.
Офицер выпрямился, откашлялся.
— Капитан… это касается лейтенанта Шинджи. Бывшего лейтенанта Четвёртого отряда.
Унохана не шелохнулась. Только её пальцы, лежавшие на столе рядом с тростью кисти, слегка напряглись.
— Продолжайте.
— Мы… мы анализировали остаточные следы духовного давления после событий в Каракуре… — офицер говорил быстро, сбивчиво, словно торопясь выплюнуть горькую правду. — Сигнал его рэяцу… мы отслеживали его как могли в той… в той каше из энергий… Он был активен до последнего. Очень активен. А потом… — офицер замолчал, глотнув воздух. — Потом просто исчез. Не ослаб. Не рассеялся. Исчез. Как будто его… стёрли. Его нет среди подтверждённых погибших в списках других отрядов. Его просто… нет.
Слово «нет» повисло в воздухе тяжёлым, безжизненным камнем.
На лице Уноханы ничего не изменилось. Ни одна морщинка не дрогнула. Её тёмные глаза смотрели на офицера с тем же сосредоточенным, аналитическим вниманием. Казалось, она просто обрабатывала информацию.