Унохана стояла над телом своего бывшего ученика, завёрнутого в чужие одежды и принесённого к её порогу в упаковке из кошмарного карнавала. В кабинете царила тишина, нарушаемая лишь его слабым дыханием и тихим, прерывистым посапыванием Коуки, которая, кажется, затаила дыхание, учуяв в воздухе знакомый, но до неузнаваемости изменённый запах.
Лицо Уноханы оставалось непроницаемой маской. Но в её тёмных глазах, отражавших бледное лицо на полу, медленно разгорался холодный, бездонный, нечеловеческий гнев.
Воздух в кабинете, казалось, кристаллизовался. Он больше не был просто воздухом — он стал плотной, прозрачной субстанцией, в которой каждое движение, каждый звук отдавался с неестественной, леденящей ясностью. Запах озона и чужой сладковатой пыли смешивался с привычными ароматами старой бумаги, лекарственных трав и воска, создавая густой, тяжёлый кокон вокруг трёх существ в комнате: стоящей статуей капитана, неподвижного тела на полу и маленького золотистого комочка, затаившегося за стопкой книг.
Эта тишина длилась бесконечно долгую секунду. Потом её разорвал звук.
Тонкий, сдавленный, почти нечеловеческий визг. Он вырвался не из горла, а, казалось, из самой глубины маленького, перепуганного сердца. Это был звук чистейшего, неконтролируемого узнавания, смешанного с неподдельным ужасом.
Коуки выскочила из-за своего укрытия. Не плавно, не осторожно. Она рванулась вперёд так стремительно, что её тело на миг превратилось в золотистую молнию. Она пронеслась по полу, подскочила к неподвижному телу Масато и приземлилась прямо на его грудь. Её маленькие, цепкие лапки впились в странную, чужую ткань его одежды. Она не стала обнюхивать. Она просто ткнулась мордочкой в его левую руку, безвольно лежавшую на полу. Она тыкалась снова и снова, короткими, отрывистыми движениями, издавая при этом непрерывный, скулящий звук — уже не визг, а что-то между писком и плачем. Она терлась о его холодную, бледную кожу, пытаясь разбудить привычное тепло, привычное движение, лёгкое почесывание за ухом, тихое бормотание её имени. Но рука была мёртвенно-холодной и недвижной. От неё не исходил знакомый запах — старых свитков, лечебных мазей, усталости и тихой доброты. Был только запах стерильной чистоты, озона и чего-то чужого, металлического.
Унохана не двинулась. Она даже не отвела взгляда от шеи Масато. Она продолжала смотреть на этот чёрный, идеальный шрам. Её взгляд скользнул по его бледному, мраморному лицу, по странной одежде, в которую его облачили, как куклу. Затем медленно, очень медленно, опустился на яркую, аляповатую обёрточную бумагу, лежавшую на полу рядом с деревянными досками ящика. Эти нелепые мандарины, эти уродливые кадомацу — они были не просто упаковкой. Для неё они были посланием. Насмешкой. Осквернением. Кто-то взял её ученика, разобрал его на части, грубо склеил обратно, одел в чужое платье и прислал обратно, как нелепый сувенир из адского курорта, завёрнутый в бумагу для дурацких праздников, которых не было в мире мёртвых.
На её лице — том самом лице, которое для всех в Сейрейтее было воплощением спокойной, вечной, слегка загадочной улыбки, — ничего не изменилось. Губы оставались слегка приподняты в том самом, знакомом изгибе. Ни одна мышца не дрогнула. Щёки не впали, брови не сошлись. Это была всё та же маска, вырезанная из фарфора и оживлённая холодной, безупречной волей.
Но в её глазах… В тёмных, глубоких, как ночное небо над тысячелетним ледником, глазах произошла перемена. Это была не ярость. Ярость — это пламя, это бурлящая лава, это нечто горячее и разрушительное. То, что родилось в глубине её взгляда, было холоднее. Глубже. Страшнее.
Это была абсолютная, леденящая тишина пустоты.
Представьте себе космос. Не тот, что полон звёзд и туманностей. Абсолютную пустоту между галактиками. Температуру, близкую к абсолютному нулю. Отсутствие света, звука, движения. Бесконечную, безразличную пустоту, в которой не существует даже понятия времени. И в эту пустоту внезапно падает пылинка. Одно-единственное, микроскопическое событие. И пустота, до этого лишь бывшая, теперь замечает. Она не гневается. Не возмущается. Она просто фиксирует факт вторжения. И в самом акте этого фиксирования, в самой ледяной тишине её осознания, рождается цель. Простая, чёткая, неопровержимая, как закон физики: пылинка должна быть изучена. А источник её появления — стёрт с картины мироздания. Не из мести. Не из гнева. Из необходимости восстановить абсолютный, безупречный порядок пустоты.