— Капитан… — прохрипел он. — Можно я хотя бы завтра отдохну?
— Конечно, — ответила она спокойно. — Завтра мы начнём с двухсот отжиманий.
Он упал на землю лицом вниз.
— Прекрасно… вот теперь я точно умру простым целителем.
В ту ночь он сидел в лазарете, бинтуя собственные руки.
Свет лампы был мягким, ветер шевелил занавеску, Коуки жевала яблоко.
Масато смотрел на меч и тихо сказал:
— Ты видел всё это, да?
Клинок блеснул.
— Тогда… хотя бы скажи, что это не зря.
Тишина.
И всё же где-то на грани слуха, совсем тихо, он услышал:
«Ты ближе, чем думаешь.»
Он улыбнулся — устало, но искренне.
И впервые за долгое время не боялся завтрашнего дня.
Годы — странная штука.
Они не проходят — они стирают.
Стирают слабость, сомнения, наивные мечты и обиды, оставляя лишь то, что действительно способно выжить.
Для Масато время перестало существовать в привычном смысле.
Дни сливались друг в друга, как капли дождя, падающие на тот же каменный двор.
Утро — боль.
День — работа.
Вечер — усталость.
Ночь — короткий сон, из которого он вставал ещё до рассвета, чтобы успеть снова стоять напротив Уноханы.
Зимой двор покрывался инеем, и дыхание превращалось в пар.
Весной — ветер приносил запах мокрого бамбука.
Летом — воздух дрожал от жары, и пот стекал в глаза, пока он, шатаясь, исцелял очередной порез или вывих.
Осенью — листья падали на землю, и он думал, что в чём-то похож на них: падает, но снова поднимается, потому что так устроен цикл.
Иногда он забывал, сколько лет прошло.
Иногда — вспоминал с поразительной точностью каждый день, как будто время само решало, какие воспоминания оставить.
Унохана изменилась мало.
Она всё так же приходила утром, всё так же спокойно говорила “начинай”, всё так же наблюдала, как он падает, поднимается, лечит себя и снова идёт вперёд.
Но теперь между ними уже не было страха.
Был только уважительный ужас — и тихая благодарность.
— Капитан, — однажды спросил он, тяжело дыша после очередного спарринга, — вы ведь… когда-то были другим человеком, да?
— Каждый был, — ответила она. — Но не каждый сумел им остаться.
Она улыбнулась. — Ты учишься.
Он не понял, похвала это или угроза.
Но запомнил.
Иногда он пытался подсчитать, сколько ран он исцелил за эти годы.
Потом бросил — счёт терял смысл.
Тело привыкло к боли.
Мозг — к усталости.
А душа… душа будто очистилась от всего лишнего.
Он больше не искал чудес.
Не ждал внезапного прозрения, голоса из ниоткуда или озарения.
Он просто делал то, что должен.
Дышал.
Боролся.
Жил.
И где-то внутри, под грудной костью, всё сильнее горело тихое, голубое пламя.
Время от времени он всё же слышал голос.
Не громкий, не явный — шёпот, будто ветер проходил сквозь трещину в сознании:
«Ты стал сильнее. Но не это важно.»
«Сила без смысла — просто способ умирать дольше.»
«Не спеши звать меня. Когда будешь готов — я сам назовусь.»
Эти слова не имели направления, они могли быть сном, могли быть истиной.
Но с каждым годом Масато всё меньше сомневался, что тот феникс, что когда-то мелькал в его сознании, действительно существует.
Просто ждал, когда он сам станет достаточно цельным, чтобы не разрушиться при встрече.
Три года.
Пять.
Может, больше.
Мир вокруг почти не изменился — всё тот же Сейрейтей, всё те же стены, та же вежливая тишина отряда.
Но Масато изменился полностью.
Теперь в его шагах чувствовалась уверенность, в руках — сила, а в глазах — спокойствие, которого раньше не было.
Его тело закалилось, мышцы приобрели твёрдость, реяцу стала плотнее, как будто душа наконец приняла своё тело за дом.
Он больше не выглядел хилым целителем.
Даже офицеры из других отрядов начали поглядывать с лёгким уважением — и, может быть, каплей страха.
Но он всё равно улыбался по-старому — лениво, устало, как человек, который знает цену каждому вдоху.
Иногда Унохана просто наблюдала за ним издалека, не вмешиваясь.
В её взгляде было что-то похожее на грусть.
Может, потому что она знала, какой ценой приходит понимание.
Может, потому что видела в нём нечто, что напоминало ей саму себя — ту, до того, как в её руках впервые пролилась кровь, которую невозможно было смыть.