— Ты стал молчаливым, — однажды заметила она.
— Я просто устал слушать себя, — ответил он.
— Хороший признак, — сказала она. — Значит, скоро услышишь кого-то другого.
Он понял, что она имеет в виду, но не стал спрашивать.
Всё, что нужно, должно прийти само.
Шли годы.
Менялись поколения студентов Академии, прибывали новые целители, уходили старые.
А он всё тренировался.
Иногда сражался с новыми офицерами — чтобы проверить себя. Иногда просто сидел в тишине, глядя на пламя лампы и думая, что жизнь — это не путь вперёд, а постоянное возвращение к самому себе.
И вот однажды, на рассвете, когда воздух был особенно холодным, а дыхание превращалось в туман, он почувствовал — что-то изменилось.
Не во внешнем мире.
Внутри.
Пламя под рёбрами стало горячее.
Реяцу вибрировала иначе — ровнее, глубже, как будто кто-то наконец открыл дверь, которая была закрыта слишком долго.
Он закрыл глаза.
И на мгновение всё вокруг исчезло.
Снова — то самое небо. Голубое. Без горизонта.
Но теперь в нём что-то двигалось.
Вдалеке, среди света, расправляло крылья существо.
Его перья горели тем же голубым пламенем, что жилo в его ладонях.
И впервые за все годы Масато не испугался.
Он просто выдохнул:
— Хоко…
Птица подняла голову.
И в её глазах вспыхнул тот самый свет, в котором было всё — боль, сила, покой.
Он открыл глаза.
Двор был тот же.
Но в руках меч светился мягким голубым светом.
Не ярко — будто дышал.
Масато улыбнулся.
Он ещё не знал имени своего дзампакто.
Но знал — теперь это вопрос времени.
— Кажется, я начинаю понимать, капитан, — сказал он вечером, когда пришёл к Унохане.
Она отложила перо, взглянула на него и чуть заметно кивнула.
— Тогда готовься.
— К чему?
— К последнему уроку.
Она поднялась, и в её глазах на миг мелькнул старый, знакомый блеск — тот, что можно было увидеть только у тех, кто познал смерть.
— Твоя душа дозрела. Теперь посмотрим, выдержит ли она рождение.
Масато поклонился.
И впервые за все годы не почувствовал ни страха, ни сомнений.
Только ожидание.
Небо стояло низко, давило на плечи.
Воздух был густой, тяжёлый, будто весь Сейрейтей знал: сегодня что-то изменится.
Масато стоял на тренировочном дворе.
Руки дрожали от напряжения, но взгляд был спокоен.
Перед ним — капитан Унохана, в её глазах отражалось утреннее солнце, бледное и холодное.
Она не брала бамбуковый меч.
Сегодня — настоящий клинок.
Масато не отставал, в его руках был его дзампакто.
— Готов? — спросила она тихо.
Он кивнул.
— Я готов настолько, насколько может быть готов человек, которого вот-вот убьют.
Она слегка улыбнулась — едва заметно, с тем оттенком печали, который бывает у тех, кто уже не верит в лёгкие пути.
— Тогда начнём.
Первый удар — чистый, как дыхание.
Он отбил. Второй — скользящий, резкий, словно ветер.
Парировал снова.
Но третий… он не успел.
Клинок разрезал воздух, и лишь чудом не рассёк шею — металл прошёл в сантиметре от кожи, оставив след реяцу, как ожог.
«Она серьёзна.»
В груди что-то похолодело, но не от страха — от понимания.
Она больше не сдерживалась.
Не обучала.
Она испытывала.
Каждый её шаг был как смерть, каждый взмах — как приговор.
Он отбивался, отступал, лечил себя на бегу, чувствовал, как ноги скользят по камням, как дыхание сбивается, а сердце отбивает ритм отчаяния.
— Ты медлишь, Масато, — её голос прорезал воздух. — А мир не ждёт. Как и я. Я жду результатов. Ты лечишь боль, но не знаешь, что делать, когда боль становится всем.
Он сжал зубы, рванулся вперёд.
Клинки столкнулись, разлетелись искрами.
Он ударил — впервые не защищаясь, а атакуя.
И на миг — миг! — в глазах Уноханы мелькнуло удивление.
Но она ответила.
С такой скоростью, что мир словно оборвался.
Удар.
Боль.
Он не успел даже вдохнуть — кровь брызнула из рассечённой груди, горячая, яркая.
Он упал, задыхаясь, но поднялся.
Сколько бы она его не била, он всегда поднимался.
— Ещё… — прохрипел он. — Давайте… ещё… Я ещё не закончил…