Хоко отозвался.
Внутри головы раздался шёпот — тихий, но отчётливый:
— Ты снова стоишь между страхом и болью, Масато. Что выберешь сегодня?
— Если можно — третий вариант, где я жив, — буркнул он, не переставая выпускать потоки кидо.
Пламя, казалось, слушалось его лучше, чем прежде. Оно не просто жгло — оно защищало, словно понимало, где его хозяин, а где враг.
— Масато! — закричал кто-то издалека. — Отойди!
Он хотел ответить, но почувствовал резкую вспышку боли — когти пустого задели его бок, прорезав хаори. Мир качнулся.
Всё вокруг стало неестественно ярким.
И тогда Хоко внутри него расправил крылья.
— Пора зажигать по-настоящему.
И всё же, в его шагах уже не было прежней дрожи. Только усталость, и странное, тихое ощущение силы — будто пламя внутри него подрагивало в ожидании ветра.
Пламя вспыхнуло мгновенно — словно кто-то поднёс солнце прямо к земле.
Из дзампакто Шинджи вырвался поток голубого пламени — чистого, как само небо. Оно поднялось, охватило его тело, не обжигая, а растворяя в сиянии. Воздух завибрировал от жара и звука, будто сама реальность на секунду вспомнила, что она — живое пламя.
Он поднял голову.
Дыхание стало ровным.
Страх исчез. Осталась лишь тишина.
Клинок в его руке исчез, расплавившись в свет, и в тот же миг по эфесу пробежали алые нити реяцу. Вместо привычной катаны у него в руках появилась длинная рапира — сотканная из голубого огня, тонкая, как дыхание, и при этом тяжёлая, будто в ней заключён весь вес его души.
— Воспари и зажгись, Хоко, — произнёс он тихо, но звук разнёсся далеко — оглушительно, как удар грома в безветрии.
Пламя взорвалось.
Из света поднялся феникс — гигантский, переливающийся всеми оттенками голубого, расправивший крылья над развалинами. Его крик пронзил небо, и в следующую секунду фигура рассыпалась в искры, превращаясь в Масато.
Теперь он стоял, покрытый светом: на спине у него расправились пылающие крылья, а ноги, от колен вниз, превратились в когтистые лапы феникса. Волосы, обычно взъерошенные и непослушные, теперь колыхались в потоках жара, будто пламя стало их частью.
— Н-ну, — Масато медленно взглянул на свои руки, из которых стекали языки света, — теперь я официально жаркое блюдо.
Пустой, что зависал в небе, зарычал, и реяцу его хлынула вниз, будто лавина. Масато поднял взгляд — и мир вдруг изменился.
Глаза Истины открылись снова.
Мир раскололся на узоры света: он видел, как течёт духовная энергия, где она плотнее, где слабеет. Нити реяцу противника вспыхивали, как прожилки раскалённого металла. Каждый удар когтей, каждое колебание воздуха стало для него предсказуемым.
И тогда Хоко заговорил — не словами, а ощущением, вибрацией, будто сама душа шептала ему:
— Ты видишь, но не смотришь. Не думай — чувствуй. Веди огонь, как поток воздуха, как дыхание. Я — твои крылья, Масато.
— Звучит вдохновляюще, но, может, чуть меньше философии, а чуть больше выживания?! — выдохнул он, отталкиваясь от земли.
Крылья вспыхнули. Мир под ним отступил, земля расплавилась от жара, и он поднялся в небо.
Ветер ударил в лицо, и на миг всё показалось лёгким — почти радостным.
Пустой метнул вперёд щупальца из тьмы, но Масато уже видел их траекторию. Линии реяцу, видимые Глазами, вспыхнули, и он одним движением рассёк их.
Пламя оставило в воздухе тонкие световые следы, как шрамы на небе.
Он не бил — он лечил пространство от тьмы.
— Ну что, — прошептал он, — попробуем новое лекарство.
Он взмахнул крыльями. Из них сорвались десятки перьев — горящих, чистых, светлых. Они падали, словно дождь из звёзд, и, касаясь врага, взрывались вспышками света. Пустой взревел, отбиваясь, но каждый удар лишь усиливал жар.
Глаза Истины позволяли Масато видеть внутренние потоки энергии твари — её "нервную систему", составленную из духовных каналов. Он видел, где концентрировалась сила, где слабость, где можно было разрушить — или, наоборот, исцелить.
— Вот оно, — прошептал он. — Вот где у тебя болит.
Он рванул вниз, пронзая воздух. Рапира Хоко вспыхнула ослепительно, и в тот миг линии, видимые глазами, стали пылать — как будто взгляд превращал знание в огонь.