Каждая нить, на которую он смотрел, сгорала, открывая путь.
Он вонзил клинок в грудь чудовища — не чтобы убить, а чтобы очистить. Пламя вырвалось наружу, прорываясь через спину адьюкаса, и тварь закричала — не от боли, а от страха, потому что впервые в своей жизни почувствовала свет.
— Успокойся… — тихо сказал он, почти ласково. — Всё закончится быстро.
Он расправил крылья, и жар охватил всё вокруг. Пустой вспыхнул, растворяясь в огне, и пепел его осел лёгким дождём.
Масато опустился на землю. Крылья дрогнули, ещё раз взмахнули и исчезли, превращаясь в клубы света, которые медленно впитались обратно в тело.
Он тяжело выдохнул, держась за бок.
— Ау. Ну да… я же просил: меньше философии, больше практики, — пробормотал он, падая на колено.
Коуки подбежала, запрыгнула ему на плечо, чирикая что-то возмущённое.
— Да-да, я знаю, ты всё видела, — устало улыбнулся он. — Только никому не рассказывай, ладно? Пусть думают, что я герой.
Он посмотрел на небо — где недавно была фигура адьюкаса, теперь лишь тёплые облака мерцали остатками света.
Пламя внутри успокаивалось, но где-то глубоко в душе Хоко всё ещё шептал:
— Мы лишь начали. Когда придёт настоящий пожар — ты уже не спрячешься.
Масато усмехнулся.
— Да уж, спасибо за предупреждение. Следующий раз, может, хоть скажи заранее, где аптечка.
Пепел оседал на землю медленно, как снег.
Воздух ещё хранил запах гари и озона, но жара уже не было — только лёгкое тепло, будто солнце пригрелось к земле, решив немного отдохнуть после тяжёлого дня.
Масато стоял среди руин, едва держась на ногах. Его черный хаори был разорван, волосы слиплись от пота, а дыхание вырывалось хрипло, как у человека, который слишком долго бежал — не от врага, а от самого себя.
Коуки сидела на его плече, поскуливая. Её шерсть потемнела от сажи, но глаза всё так же ярко поблёскивали.
— Эй, — Масато слабо улыбнулся, — я жив, видишь? Не повод делать такое лицо. Хотя, да, выгляжу как плохо прожаренный тофу.
Где-то неподалёку стоны и кашель раздались снова — выжившие шинигами поднимались из-под обломков. Масато встрепенулся и, превозмогая слабость, побрёл к ним.
— Не двигайтесь, — тихо произнёс он, протягивая руки.
Зелёный свет кайдо медленно растёкся по телам раненых, останавливая кровь и заживляя ожоги.
«Ты — свет, который жжёт, чтобы лечить», — вспоминались слова Уноханы.
Он работал молча, без спешки. Пламя в его ладонях уже не ревело — оно дышало.
Каждый раз, когда ожог затягивался или дыхание пострадавшего становилось ровнее, Масато чувствовал, как где-то глубоко внутри его собственная боль гаснет вместе с чужой.
Один из молодых целителей подошёл ближе, дрожащим голосом прошептав:
— Масато-сама… Что… вы только что сделали? Это было… как будто само солнце спустилось на землю.
Масато почесал затылок.
— Хм, солнце, говоришь? Надеюсь, без солнечного удара.
Юноша неловко рассмеялся, и смех этот, тихий и чистый, вдруг стал самым прекрасным звуком среди руин.
К вечеру небо стало густо-синим. Масато сидел у развалин старой стены, перевязывая руку.
Рядом, будто из тени, бесшумно появилась Унохана.
— Ты сегодня хорошо поработал, — сказала она просто.
Он поднял глаза. На её лице, как всегда, — мягкая улыбка, но в этой улыбке чувствовалось что-то большее.
— Хм… если это похвала, я, наверное, что-то сделал не так, — устало усмехнулся он. — Обычно вы говорите так, когда кто-то после миссии в госпитале с перевязанной головой.
— А ты не в госпитале? — мягко уточнила она.
Масато посмотрел на себя, потом на окровавленные бинты, потом снова на неё.
— Технически — да. Просто госпиталь пришёл к пациенту.
Она тихо рассмеялась.
— Раньше ты боялся даже царапины.
— Раньше я был умнее.
Молчание повисло между ними, но не тяжёлое — скорее, тёплое. Унохана опустилась на корточки рядом, протянула ладонь и приложила её к его груди, туда, где раньше бушевало пламя.
— Я чувствую, — сказала она, — что твой дзампакто наконец стал частью тебя. Не просто силой, а дыханием. Ты начал понимать, что лечение и огонь не противоречат друг другу.
— Звучит красиво, но, если честно, я просто не хотел, чтобы всех съели, — пожал плечами он. — Так что либо я бы зажёгся, либо нас всех бы зажарили.