— Иногда великое исцеление начинается с простого желания защитить, — мягко ответила она. — И если для этого ты должен гореть — гори. Но помни: феникс не живёт ради огня. Он живёт ради света после него.
Масато посмотрел в сторону заката. Пепел вокруг них тихо мерцал, отражая последние лучи солнца.
— Свет после огня, да? — повторил он. — Значит, сегодня я впервые сделал что-то по-настоящему нужное.
Он прищурился. — Ну и напугал половину отряда. Это бонус.
Унохана улыбнулась чуть шире.
— Пожалуй, ты наконец стал целителем, Масато.
Она встала, отошла на пару шагов, оставив его сидеть на фоне золотого неба.
Он провожал её взглядом, а потом тихо сказал, сам себе:
— Целитель, говоришь… странное слово. Для того, кто горит, чтобы другие не болели.
Коуки царапнула его по плечу, будто соглашаясь.
Масато усмехнулся.
— Если феникс рождается из пепла, то, может, я просто — очень упрямая искра.
Он поднялся, выдохнул, и в этот выдох словно ушло всё напряжение последних дней.
Вечернее небо над Сейрейтей напоминало огромный шрам, залеченный светом.
А где-то внутри него, там, где покоился Хоко, теплилось ровное, спокойное пламя — не яркое, но бесконечно живое.
Утро над Сейрейтей было удивительно спокойным.
Редкое, почти хрупкое утро, когда даже ветер шёл тихо, чтобы не потревожить тех, кто наконец смог выспаться.
Масато стоял на крыше лазарета, в одной руке держа чашку зелёного чая, в другой — лист отчёта.
Внизу уже сновали целители, перекрикивались, звенели посудой, и весь мир снова жил в привычном ритме.
Никто бы не подумал, что ещё вчера здесь горело небо.
— Хм, — пробормотал он, вчитываясь в отчёт. — «Огромный феникс из голубого пламени замечен над южным сектором. Возможен инцидент класса “духовная аномалия”.»
Он усмехнулся. — Ну хоть не написали “виновный: Масато. Причина: неудачное кидо”. Прогресс.
Коуки спрыгнула ему на плечо и ткнула мордочкой в чашку, требуя попробовать.
— Эй, это чай, а не банановый сок, — сказал он, но всё равно дал ей каплю. — Вот, наслаждайся утренней горечью вместе со мной.
Он сделал глоток и закрыл глаза.
Тепло напитка разлилось по телу, и ему вдруг стало по-настоящему спокойно.
За последние годы всё в нём изменилось: мышцы стали крепче, шаг — твёрже, а взгляд — спокойнее.
Но больше всего изменилась тишина внутри.
Раньше она звенела страхом. Теперь в ней жило ровное дыхание — дыхание пламени, которое не жжёт, если его не бояться.
Он взглянул на свои руки.
Пальцы, ссадины, следы ожогов. Но теперь они выглядели не как шрамы — а как воспоминания.
«Ты привык к боли, Масато. Теперь не бойся света, который идёт после неё», — когда-то сказала Унохана.
Он тихо усмехнулся.
— Не боюсь. Просто иногда хочется попросить у этого света выходной.
Где-то позади хлопнула дверь. На крышу поднялся один из младших целителей.
— Масато-сан, капитан просила вас зайти к ней.
— Сейчас?
— Да. Она сказала: “Если он опять спит на крыше — разбудите мягко”.
— Эй! Я не спал! Я просто… созерцал реальность из положения лёжа!
Юноша не удержался от улыбки и исчез, оставив его одного.
Масато допил чай, посмотрел на утреннее небо и сказал, скорее самому себе:
— Знаешь, Коуки… раньше я думал, что сила — это не чувствовать боли.
Он улыбнулся.
— А теперь понимаю: сила — это чувствовать боль, но всё равно идти перевязывать чужие раны. Даже если самому хочется бинтов.
Коуки чихнула и кивнула, будто соглашаясь.
Он спрыгнул с крыши, ловко приземлившись во внутреннем дворе, и направился к кабинету Уноханы.
По дороге его приветствовали офицеры из других отрядов. Некоторые — с уважением, некоторые — с лёгким смущением, будто не знали, как теперь разговаривать с тем, кто летал над Сейрейтей в пламени феникса.
Он, как всегда, улыбался всем одинаково — по-доброму, чуть неловко.
А потом шёл дальше.
За его спиной тянулся тонкий след света, едва заметный — как дыхание утра.
Не жаркий, не ослепительный, просто — тёплый.
И где-то глубоко, в самой душе, Хоко тихо шепнул:
— Пора привыкать к небу, Масато. Ты создан, чтобы гореть — но не для того, чтобы сгорать.