Свет кайдо мерцал вокруг, но Масато уже не чувствовал рук — будто энергия вытекала из него вместе с дыханием.
Он видел только бледное лицо перед собой, слабое движение груди, и ничего больше.
«Дыши… ты ведь только что дышал… ещё чуть-чуть…»
Но потоки реяцу снова начали распадаться.
Барьер, словно ожив, давил сильнее, выжимая последние силы.
Кайдо трепетал, слабел, угасал.
— Нет, нет… — выдохнул он, задыхаясь. — Ты не смей…
Свет на ладонях окончательно потух.
Тишина.
Масато сидел, опустив руки, глядя в пустоту.
«Всё. Сил нет. И времени — тоже.»
Он чувствовал, как в груди поднимается холод — не страх, а пустота.
«Значит, так всё и закончится? Я просто не справился?»
Он посмотрел на свои ладони — дрожащие, исцарапанные, покрытые пепельным налётом от перегретой реяцу.
И тихо рассмеялся.
— Вот же идиот. Даже сдаться красиво не умею.
Смех оборвался кашлем. Вкус крови на губах — резкий, металлический.
Он поднял голову.
Три тела. Два уже безнадежны. Одно — почти угасло.
«Но ведь я видел… видел, как оно светилось.»
Что-то внутри сжалось, больно, почти физически.
Где-то глубоко — в груди, в той самой точке, где когда-то впервые загорелся Хоко, — вспыхнуло крошечное тепло.
Не огонь. Не реяцу. Просто… упрямство.
«Нет. Не закончил. Пока жив — не закончил.»
Он медленно поднял руки. Кайдо не откликался.
Но он заставил себя улыбнуться — криво, упрямо.
— Ха… ладно. Без света, значит, по-старому.
Он сложил пальцы иначе — не так, как учили.
Связал их, словно ткал нити.
Каждое движение — резкая боль. Каждое дыхание — как стекло в лёгких.
— Кай… до… — прошептал он, будто вспоминая, что значит само слово. — Путь исцеления.
Пальцы дрожали, но линии света начали возвращаться — не зелёные, как прежде, а бледно-голубые, словно отражение пламени Хоко, которое он всё ещё чувствовал где-то далеко, под кожей.
Эти нити тянулись из его рук, не подчиняясь законам кайдо.
Не ровный поток, а множество тончайших жил, соединяющих его с телом перед ним.
Он ощутил, как через них уходит не только энергия, но и чувства — страх, боль, мысли. Всё, что оставалось человеческого.
«Вот так, значит, чувствует себя тот, кто лечит до конца.»
В глазах потемнело, в ушах загудело.
Но где-то в глубине сознания он слышал — биение.
Медленное, слабое, но живое.
Он усилил поток.
Кровь заструилась из носа, упала на грудь пациента, впиталась в сияние.
— Возьми, если нужно… возьми всё…
Кайдо взорвался светом.
Не ослепительным — мягким, словно рассвет на снегу.
Воздух наполнился жаром, но не жёг — будто всё вокруг стало дышать.
Барьер дрогнул, треснул, и от стен пошли золотые трещины.
Гул стих.
Всё остановилось.
А потом — вдох.
Хриплый, неровный, но теперь настоящий.
Пациент дышал.
Масато застыл.
Пальцы всё ещё касались груди, но теперь тело отзывалось теплом.
Он медленно опустил руки, глядя, как исчезает голубое сияние.
— Получилось… — прошептал он, и в голосе было больше удивления, чем радости. — Оно… получилось…
Он улыбнулся.
Не широко — едва заметно, как человек, у которого не осталось сил даже на облегчение.
«Теперь можно… немного… поспать…»
Мир качнулся.
Он упал вперёд, на холодный пол, всё ещё с улыбкой на губах.
Сознание погасло.
Тишина снова воцарилась в комнате.
Барьер окончательно рассыпался, золотая пыль осела на пол, а слабый ветерок донёс запах свежего воздуха — как будто сама комната вздохнула.
На каменном полу лежал Шинджи Масато — без сознания, но живой.
А в центре зала, над спасённым телом, мерцало голубоватое пламя, похожее на крыло, сотканное из света.
Оно дрогнуло, словно кивнув — и исчезло.
Мир вернулся не сразу.
Сначала — гул. Протяжный, глухой, как звук моря за стеной.
Потом — холод под щекой.
Потом — слабое биение сердца, но не одного — двух.
Масато приоткрыл глаза.
«Небо? Нет, потолок.»
Бледный свет лампы пробивался сквозь трещины в барьере, словно рассвет через облака.
Он лежал на спине, не чувствуя ни рук, ни ног. Всё тело будто обернули ватой.