Каждое дыхание отзывалось болью, но боль была — живая, настоящая, значит, он тоже жив.
— Какое… — хрипло выдавил он, — …ужасное ощущение.
Попытался пошевелиться — без толку.
Голова раскалывалась, веки налились тяжестью.
Он повернул голову набок — и увидел его.
Тело, которое он лечил, дышало.
Медленно, ровно, с лёгким свистом.
Живое.
Масато смотрел на него долго, потом вдруг усмехнулся, почти беззвучно:
— Ну что… получилось всё-таки, а?
Голос сорвался, но улыбка осталась.
В тот миг ему захотелось просто закрыть глаза и уснуть — хотя бы на неделю.
Он не заметил, как открылась дверь.
Тишина разрезалась мягким шагом.
— Этого достаточно, — произнёс знакомый голос.
Масато хотел обернуться, но шея не слушалась.
Только угол глаза поймал силуэт.
Унохана стояла у входа, как тень света.
Она подошла, опустилась на колено рядом.
Долго смотрела на тело спасённого, потом перевела взгляд на Масато.
— Ты сделал невозможное, — тихо сказала она. — Используя только кайдо. Без оружия. Без опоры.
Масато хрипло рассмеялся:
— Хотите сказать, я сдал экзамен?
— Экзамен, — повторила она. — Если хочешь, называй так.
Она провела пальцами над его лицом — лёгкое, почти невесомое прикосновение.
— Но цена была высокой.
— Я не люблю дешёвые победы, — пробормотал он, и в уголках губ мелькнула старая ухмылка. — Тогда не запоминаешь их.
Унохана тихо улыбнулась.
— Твои глаза… — она заметила лёгкое золотое свечение, едва заметное в тени. — Что это?
Масато хотел что-то сказать, но язык не слушался.
— Просто усталость… — пробормотал он. — Наверное, просто свет…
Она посмотрела пристальнее, но не стала спрашивать дальше.
Лишь вздохнула.
— Ты слишком быстро растёшь, Масато. Иногда даже я не успеваю за твоими шагами.
Он хотел пошутить, но слова застряли.
— Отдыхай, — сказала она. — Испытание закончено.
Она поднялась, отступила на шаг.
На мгновение в воздухе повисло странное ощущение — будто сама комната прислушивалась к её словам.
— С этого дня ты — третий офицер четвёртого отряда, — произнесла Унохана спокойно. — Масато Шинджи, целитель, который лечит при помощи сердца.
Слова прозвучали не как похвала — как приговор.
Тяжёлый, неизбежный, но справедливый.
Масато выдохнул, тихо, с улыбкой:
— Можно я сначала посплю, прежде чем соответствовать званию?..
Унохана не ответила. Только склонила голову, словно благословляя.
Потом обернулась и направилась к выходу.
Когда дверь за ней закрылась, в комнате осталась только тишина.
И дыхание двух живых людей.
Он лежал, глядя в потолок.
Мысли текли медленно, как река после шторма.
«Вот и всё. Я сделал это. Не знаю как, не знаю почему… но сделал. Хоко… если слышишь — я справился. Без тебя. Но, клянусь, это был худший день в моей жизни.»
В груди что-то дрогнуло.
Тёплое, знакомое.
Как будто в ответ — тихий отклик, не голос, а чувство.
Он улыбнулся.
— Ну, хоть не обиделся…
Веки опустились сами собой.
Мир стал мягким, размытым.
Последнее, что он успел заметить — крошечная искра голубого света, вспыхнувшая над его рукой и растворившаяся в воздухе.
Утро выдалось тихим.
Не потому, что весь отряд спал, а потому, что тишина казалась здесь уместной.
Палаты дышали едва слышным шорохом бинтов, ровным гулом реяцу, шепотом воды в чашах.
Жизнь вернулась в четвёртый отряд — мирная, размеренная, словно после долгого дождя.
Масато сидел на подоконнике лазарета, закутавшись в чистый халат, и смотрел, как солнечные лучи играют на стекле.
Рука, обмотанная бинтами, слегка дрожала, когда он подносил чашку с чаем.
— Даже чай дрожит, — хмыкнул он. — Не удивлюсь, если и Коуки теперь боится прикасаться ко мне.
Словно услышав, Коуки высунулась из-за тумбы, жалобно пискнула и тут же спряталась обратно.
Масато улыбнулся.
— Ну ладно, хоть кто-то остался прежним.
Дверь открылась тихо — настолько, что если бы не отражение в стекле, он бы не заметил.
Унохана стояла в проёме, как будто сама тишина решила напомнить о себе.