— Проснулся, — произнесла она. — Это хорошо.
— Едва, — ответил он, не оборачиваясь. — Но, думаю, жив. Хотя спорить можно.
— Для того, кто провёл без сознания почти сутки, ты выглядишь удивительно бодрым.
Он усмехнулся, потирая висок.
— Я просто тренируюсь умирать с улыбкой.
— Не советую, — спокойно заметила она. — Когда-нибудь ты сделаешь это слишком убедительно.
Масато покосился на неё.
— А вы как будто знаете, что это значит.
Она не ответила. Только подошла ближе и остановилась у окна рядом с ним.
Некоторое время оба молчали, наблюдая, как ветер колышет сад лекарственных трав.
— Знаешь, — наконец сказала она, — большинство, кто проходит подобное испытание, пытаются сопротивляться. Или отступают.
— А я что сделал?
— Ты горел.
Он фыркнул.
— Звучит не очень, учитывая, что я едва не сгорел буквально.
— Ты отдавал жизнь, не задумываясь. — Её голос стал мягче. — Для целителя это опасно. Но в этом и есть смысл четвёртого отряда: не просто лечить, а быть готовым стать последним пламенем.
Масато опустил взгляд.
— Мне показалось, будто я больше не я. Как будто всё, что осталось — желание, чтобы хоть кто-то дышал.
— Это и есть ты, — тихо сказала Унохана. — Просто тот, которого ты обычно прячешь за шутками и усталостью.
Он не нашёл, что ответить.
Пальцы машинально тёрли край чашки, пока чай остывал.
— Капитан… — начал он спустя минуту. — Почему именно я? В отряде столько достойных.
— Потому что никто другой не сомневался бы в себе так, как ты. — Она повернулась к нему. — А сомнение — это не слабость. Это то, что удерживает нас от гордости и самоуверенности.
Он усмехнулся.
— А я-то думал, что просто раздражаю всех своим нытьём.
— Иногда — раздражаешь, — призналась она с лёгкой улыбкой. — Но это не отменяет сути.
Масато кивнул, поднялся на ноги, стараясь не покачнуться.
— И всё же… спасибо. Не знаю за что именно, но спасибо.
— За жизнь, — ответила она просто. — И за то, что не сломался.
Она положила ладонь ему на плечо.
— Отныне ты — третий офицер четвёртого отряда. Носи это звание с честью. Не потому что заслужил, а потому что доказал, что можешь его удержать.
Масато чуть склонил голову.
— Если удержу чашку, будет уже неплохо.
— Иди, отдохни, — сказала она, чуть улыбнувшись. — Сегодня ты можешь позволить себе быть живым.
Он вышел из кабинета, чувствуя, как каждая клетка тела будто заново учится существовать.
Коридоры были светлыми, полы — блестящими.
Коуки прыгала за ним, цепляясь за край халата.
Масато шёл медленно, сдерживая усмешку.
«Третий офицер, да… Не верится. Но если честно — впервые не хочется ни с кем спорить.»
Он вышел во двор.
Небо было чистым, глубоким, почти прозрачным.
И когда он поднял взгляд, ему показалось, что в вышине, среди облаков, мелькнуло лёгкое голубое перо — как отблеск Хоко, наблюдающего сверху.
Масато прикрыл глаза и тихо сказал:
— Видишь? Я жив. И, кажется, даже не зря.
Ветер прошёлся по двору, унося вверх несколько светлых лепестков.
А над крышей корпуса на миг вспыхнул тонкий след света — словно расправились крылья.
Ночь опустилась на Сейрейтей мягко, почти ласково.
В лазарете всё стихло. Последние дежурные шинигами гасили лампы, и здание погружалось в ту самую тишину, из которой рождается утро.
Масато сидел у пруда за корпусом, где обычно никто не ходил.
Вода была неподвижна, как зеркало, и отражала звёзды — ясные, холодные, будто нарисованные.
Он смотрел на своё отражение — бледное лицо, тёмные круги под глазами, лёгкая улыбка, словно человек ещё не решил, рад он или просто устал.
— Третий офицер… — пробормотал он, кидая в воду мелкий камешек. Круги на поверхности разошлись медленно. — Звучит громко. А на деле — всё то же.
Коуки спала у него на коленях, свернувшись клубком.
Он погладил её по голове.
— Вот ведь… я едва не умер, а теперь снова пишу отчёты и лечу синяки. Потрясающий карьерный рост.
Небо отражалось в воде, и Масато вдруг заметил — одна из звёзд будто вспыхнула ярче остальных.
Не мигая, она медленно сдвинулась, оставив за собой тонкую линию света.