Он прищурился.
Нет, это не звезда. Это пламя. Голубое, знакомое, ровное.
Хоко.
Огонёк скользнул по небу, растворяясь, словно перо, сгоревшее в воздухе.
В тот же миг Масато почувствовал лёгкий укол в глазах — как при пробуждении зрения, что уже не раз спасало ему жизнь.
«Ты снова здесь?» — подумал он.
Ответа не было. Только ощущение тепла в груди — спокойного, тихого.
И всё же где-то внутри шевельнулось нечто иное: лёгкое эхо, тень, не принадлежащая ни Хоко, ни ему самому.
Он нахмурился, но не стал искать причину.
— Ладно, — устало выдохнул он. — Завтра буду думать. Сегодня хочу просто быть живым.
Он поднялся, глядя на отражение в воде.
Глаза — обычные, но в глубине зрачков ещё мерцал крошечный след золотого света.
Масато усмехнулся.
— Знаешь, Хоко… иногда мне кажется, что это только начало.
Небо молчало.
А в глубине пруда на миг дрогнула рябь, и сквозь неё проскользнула тонкая линия света — словно крыло, исчезнувшее в темноте.
Глава 17. Пепел доверия
В 4-м отряде всегда стоял особый воздух — густой, насыщенный запахом лекарств, чистоты и чуть уловимого дыма от горящих благовоний.
Этот аромат въедался в стены, в одежду, в волосы — и, кажется, даже в мысли тех, кто здесь жил.
Он был похож на шёпот: «Здесь лечат. Здесь не убивают.»
Пыль, оседавшая на деревянных балках потолка, казалась древней, как сама Сейрейтей.
Если прислушаться, можно было услышать, как ветер, пробегая по коридорам, тихо шевелит занавесы, и будто вместе с ними — время.
Масато любил эти звуки.
Точнее, не то чтобы любил — он просто… привык.
После месяцев, проведённых среди стона раненых и мерцания зелёных сфер кайдо, это место стало для него чем-то вроде тихого убежища.
«Здесь никто не кидает хадо в лицо, никто не орёт “в атаку!”. Только бинты, мази и споры о том, у кого сегодня дежурство.»
Он шёл по длинному коридору, держа в руках стопку чистых отчётов, и, как обычно, слегка сутулился, будто даже его собственная спина боялась внимания капитана Уноханы.
На плече у него, с привычной грацией царственного зверька, сидела Коуки — золотошёрстая обезьянка, лениво болтающая хвостом и время от времени дёргающая хозяина за прядь волос.
— Осторожнее, не рви, — пробормотал он, не поднимая головы. — Этот хвостик — последнее, что держит моё достоинство.
Коуки фыркнула, будто усмехнувшись, и ткнула пальцем в ближайший ящик с инструментами.
— Нет, — вздохнул он. — Мы не будем воровать бинты. В прошлый раз капитан посмотрела на меня так, будто я украл не бинт, а её личное терпение.
Он замер у окна.
Сквозь узкие бумажные перегородки струился мягкий свет — золотой, рассеянный, как дыхание утра.
Мир за стенами 4-го отряда жил своей жизнью: где-то вдалеке раздавались шаги патруля, из соседнего крыла — глухой стук фарфора, где молодые лекари стерилизовали сосуды.
Тишина была не пустой — она дышала.
Масато медленно провёл рукой по груди, ощущая пульсацию реяцу — ровную, спокойную, как огонь свечи.
Иногда он ловил себя на том, что это пламя будто живёт своей жизнью, подрагивает, словно реагируя на мысли.
Хоко, его дзампакто, давно стал чем-то большим, чем оружие. Иногда Масато чувствовал, будто феникс дремлет прямо под его кожей, где-то под рёбрами, свернувшись клубком света.
«Только не просыпайся, ладно? Сегодня обычный день. Без катастроф, без героизма. Просто бинты и чай — вот и всё, чего я прошу от жизни.»
Он шагнул в главный зал, где всегда пахло целебной травой и разогретым железом.
На длинных полках стояли сотни пузырьков — от янтарных до почти прозрачных.
Каждый был аккуратно подписан, с идеальной каллиграфией, но всё равно — именно Масато всегда умудрялся что-то перепутать.
Он посмотрел на записи и нахмурился:
— Так… “мазь для регенерации кожи” и “жидкость для снятия ожогов”. Надо быть гением, чтобы не перепутать эти две вещи… хотя, стоп. А может, это один и тот же флакон, просто по-разному подписан?
Коуки недовольно щёлкнула зубами.
— Ладно-ладно, ты права. Не философствуй — просто положи нужный.
Он вздохнул и поставил флакон обратно, поглядывая на дверь, ведущую к приёмной палате.
Там царило необычное оживление — слышались торопливые шаги, приглушённые голоса.