Масато кивнул, чувствуя, как сердце глухо стучит в висках.
Слишком спокойный голос. Слишком размеренный.
Так говорил человек, который не приходит в панике — а приходит проверить последствия.
«Не думай. Не смей думать, Масато. Это просто лейтенант. Просто заботится о своих.»
— Повреждения довольно серьёзные, — сказал он вслух, чтобы заполнить паузу. — Но я думаю, справимся. Ему нужно пару дней покоя и немного реяцу на восстановление каналов.
— Вы, как всегда, удивительно скромны, — тихо ответил Айзен, сделав шаг ближе. — Ваши методы целительства вызывают уважение даже у тех, кто не понимает кайдо.
— Эм… спасибо, я просто стараюсь не позволять пациентам умирать, — выдавил Масато, чувствуя, как пот холодными каплями скользит по спине. — Это… как бы моя работа.
Айзен улыбнулся чуть шире.
Не зло. Не фальшиво. Просто идеально.
И именно эта идеальность пугала.
— Вы, должно быть, устали, — сказал он, опуская взгляд на пациента. — Столько времени среди боли. Наверное, порой хочется… покоя.
Масато прикусил губу.
Что он должен ответить? Что покой для него — это когда никого не нужно спасать? Или что каждый раз, когда он видит кровь, в нём всё кричит: «Не успей — и потеряешь ещё одну жизнь»?
«Лучше молчи, Масато. Просто молчи.»
— Иногда, — выдохнул он, выбирая нейтральный тон. — Но, думаю, если бы я хотел покоя, то не выбрал бы никакой отряд.
— Хм, — Айзен кивнул, будто запомнил это. — Значит, вы здесь не случайно.
Он замолчал. В комнате повисло напряжение, тонкое, невидимое, будто тончайшая нить натянулась между ними.
Потом Айзен чуть наклонился, глядя на спящего офицера.
— Скажите, Шинджи-сан… когда вы исцеляете, чувствуете ли вы, что именно повреждает душу? Не тело — а саму суть?
Масато замер.
Такого вопроса он не ожидал.
— Душу?.. — повторил он, осторожно. — Я… не знаю. Иногда да, ощущаю. Но это нечто тонкое, как будто… будто касаешься стекла, под которым трещина.
Айзен посмотрел прямо ему в глаза.
— А если бы вы могли увидеть эту трещину? Почувствовать момент, когда душа ломается? Вы бы захотели?
«Что?.. Зачем он это спрашивает?»
— Я… думаю, это было бы слишком, — выдавил Масато. — Некоторые вещи лучше не видеть. Мы не созданы для того, чтобы понимать всё.
Айзен молчал ещё секунду, затем мягко улыбнулся:
— Мудро сказано. Вы и правда человек света, Шинджи-сан.
Он развернулся и направился к выходу, оставляя за собой лишь лёгкий след ароматного ладана.
Масато долго стоял неподвижно, слушая, как затихают шаги.
«Что это было? Просто разговор? Или… проверка?»
Он выдохнул, вновь взглянув на пациента.
На коже оставались тонкие, едва заметные линии от хадо — чистые, почти идеальные.
Слишком идеальные.
Масато закрыл глаза.
В груди кольнуло чувство, похожее на страх.
«Что, если я только что разговаривал с тем, кто и сделал это?»
Он сжал кулаки, стараясь заглушить дрожь.
— Нет… — прошептал он. — Я просто устал. Всё просто. Несчастный случай. Айзен здесь ни при чём. Это нелепо.
Но где-то внутри Хоко тихо шевельнулся — как будто феникс приподнял голову и прошептал:
«Не верь тому, чьё пламя без тепла.»
В 4-м отряде ночь наступала не сразу.
Сначала — тишина. Потом — гул. Не громкий, не тревожный, а какой-то ровный, похожий на дыхание самого здания.
Звуки шорохов стихали, лампы в коридорах гасли одна за другой, и лишь редкие зелёные вспышки кайдо из палат напоминали, что жизнь здесь не прекращается даже во сне.
Масато задержался дольше, чем собирался.
Он сидел за низким столом, склонившись над журналом отчётов, и чувствовал, как усталость медленно, почти ласково, оплетает сознание.
Рука тянулась дописать последние строки, но пальцы дрожали.
Веки наливались тяжестью.
Коуки спала, свернувшись клубком на его коленях — маленькое существо, чьё дыхание звучало громче всех ночных ветров.
«Ещё пару строк… просто пару… и спать. Хотя кого я обманываю? Всё равно ночью кого-то принесут.»
Он поднял голову.
Тусклый свет фонаря отражался на полу, превращая каждый шаг в зыбкое отражение.
Снаружи где-то шелестел дождь — или, может быть, это ветер касался бамбуковых ставен.