«Он стирал следы. Следы боя. Следы… истины.»
Мысли путались. Каждая новая была тяжелее предыдущей.
Масато прижал ладонь к груди, чувствуя, как сердце рвётся наружу.
Хоко молчал.
Даже его внутренний феникс будто отвернулся, не желая вмешиваться.
Он выдохнул и, не помня себя, почти бегом направился в свою комнату.
Тени коридоров тянулись за ним, словно хотели удержать.
Дверь захлопнулась. Коуки, проснувшись, встрепенулась и пискнула.
— Тихо… — прохрипел он. — Тихо, Коуки… пожалуйста…
Он сел на пол, обхватив голову руками.
Всё тело дрожало.
Мысли, как искры, мелькали, гасли, вспыхивали вновь.
«Я ничего не видел. Я просто устал. Это не моё дело. Не моё. Я целитель, не следователь. Я не должен в это лезть.»
Он повторял это снова и снова, но внутри всё сжималось.
Память о золотых нитях не отпускала.
Они стояли перед глазами, мерцая даже во тьме комнаты.
«Если это правда… то кому я теперь могу доверять?»
Ночь тянулась бесконечно.
Снаружи доносился мягкий шелест дождя — то ли реального, то ли сотканного из ветра и тревоги.
Масато сидел у окна, не включая свет.
Комната тонула в полумраке, и только редкие вспышки молний освещали его лицо, обнажая то усталость, то растерянность, то испуг, который он тщетно пытался спрятать даже от самого себя.
Коуки свернулась на подоконнике и то и дело посматривала на него, будто не решаясь приблизиться.
Даже она чувствовала — что-то в нём изменилось.
На столе лежали раскрытые записи, неоконченное письмо, перо, засохшее в чернильнице.
Строки плыли перед глазами, превращаясь в бессмысленные пятна.
Он пытался перечитать отчёт за день, но каждая буква напоминала ему о том, чего он не должен был видеть.
«Стирание памяти… Это же невозможно. Это ведь запрещено. Даже капитаны не имеют права вмешиваться в структуру души.»
«А если он не вмешивался? Если я просто не понял, что видел?..»
Он зажал виски, чувствуя, как боль расползается по голове.
Внутренний голос привычно начал спорить сам с собой.
«Ты ошибся, Масато. Это могло быть защитное заклинание. Может, он оберегал сознание подчинённого.»
«Тогда почему сделал это ночью? Один? Без свидетелей?»
«Потому что не хотел тревожить остальных. Потому что ответственный.»
«Или потому, что хотел скрыть следы.»
Он сжал зубы.
Его собственные мысли отзывались эхом, как будто спорил не один он, а кто-то внутри.
— Хватит… — прошептал он. — Хватит, пожалуйста.
Тишина.
Но эта тишина не была пустой.
Она жила, дышала.
Она ждала.
Он закрыл глаза, пытаясь хоть немного расслабиться.
И, сам не заметив, как, провалился в сон.
Сон начался без формы.
Сначала — просто тьма.
Плотная, глубокая, как море.
А потом — свет.
Мягкий, голубоватый, похожий на дыхание кайдо.
Он стоял посреди знакомого ему бесконечного океана — там, где когда-то впервые встретил Хоко.
Над ним — идеально голубое небо.
Феникс стоял прямо перед ним.
Молчаливый, огромный, ослепительно прекрасный.
Его взгляд был спокоен, но в нём горело что-то, чего Масато не видел раньше — печаль.
— Хоко… — прошептал он. — Почему ты молчишь?
Птица не ответила.
Лишь медленно опустила голову, и с её клюва упала искра.
Она коснулась земли — и в том месте вырос цветок.
Хрупкий, почти прозрачный, с лепестками из света.
«Ты видел,» — голос звучал прямо в голове, где-то в сердце. — «Ты почувствовал то, что не хотел знать. Пламя, лишённое сердца, не даёт тепла. Оно лишь сжигает.»
— Я не понимаю… — Масато сделал шаг вперёд. — Я же просто… лечил. Просто увидел. Я не хотел ничего искать.
«Но ты увидел,» — ответил Хоко. — «И теперь не сможешь отвернуться. Свет, которому доверял, может быть холоднее ночи.»
Масато опустил взгляд.
Под ногами шевельнулся океан.
Он понял, что стоит не на привычной голубой глади, а на слое пепла, в котором угадывались силуэты.
Силуэты шинигами. Сожжённые, но мирные.
— Это… — он сглотнул. — Это мои пациенты?
«Это те, кого ты спас… и те, кого не успел. Каждый из них — часть твоего пламени. Но теперь, когда ты увидел ложный свет, оно дрожит.»