Он сидел за письменным столом, обложенный свитками и записями пациентов, но взгляд скользил по поверхности, не различая слов. В углу стояло небольшое бронзовое зеркало, отполированное до блеска. Когда-то он использовал его, чтобы проверять состояние ауры у пациентов.
Теперь же оно лишь нервировало.
Он наклонился вперёд, чтобы убрать его со стола, но…
В отражении увидел себя. Только не себя — немного иного.
Его глаза в зеркале были раскрыты шире, чем следовало, а уголки губ изогнуты в странной улыбке.
Отражение моргнуло — раньше, чем он сам.
Масато застыл.
Пальцы медленно сползли со стола.
— …Нет, — выдохнул он. — Нет-нет-нет. Это просто… просто усталость, я же говорил. Никаких зеркал после ночных дежурств. Никогда.
Он встал, развернулся и быстрым движением набросил на зеркало ткань.
Коуки проснулась и пискнула. Масато попытался улыбнуться.
— Всё хорошо, Коуки. Просто… стекло шалит. Да, именно так. Стекло.
Он сел обратно.
Но даже через плотную ткань ему казалось, что зеркало смотрит.
К утру он всё-таки задремал, уронив голову на стол. Снилось море — спокойное, ровное, светлое. И где-то над ним парил феникс.
Но когда птица повернула голову, в её глазах отразился Айзен.
А потом всё исчезло.
Масато проснулся, обливаясь холодным потом.
Свет утра бил в глаза.
Он тихо сказал себе, почти шепотом:
— Надо бы… поговорить с капитаном Уноханой. Просто спросить… так, между делом.
Но даже произнеся это, он знал — не сможет.
Всё началось с того, что Масато стал видеть слишком ясно.
Он не знал, когда именно включались его глаза. Иногда это происходило само собой, без желания, без команды — будто кто-то, невидимый и вездесущий, открывал веки его души, заставляя смотреть на то, от чего хотелось отвернуться.
Сначала — просто оттенки света.
Золото в воздухе, серебро на коже людей, синий след каждого вдоха.
Он даже находил в этом красоту. Иногда.
Но потом линии начали ломаться.
Однажды утром он сидел в палатах, записывая отчёты о выздоровлении раненых. Воздух был пропитан запахом лекарственных трав, мягким, будто сладковатым дымом, и даже тишина казалась лечебной. Солнце просачивалось сквозь бумажные окна, рисуя на полу узоры из света. Всё выглядело правильно, слишком правильно.
Он поднял голову — и увидел, что стены дышат.
Нет, не в переносном смысле.
Бумага на перегородках колыхалась, как лёгкие, а в складках света двигались тени, будто кто-то стоит с другой стороны, невидимый, но ощутимый.
Масато моргнул, — и всё исчезло.
«Сон наяву», — подумал он, с трудом сглотнув.
Пальцы дрожали, когда он записывал очередную строчку: “Состояние стабильное. Пациент спит спокойно.”
Он хотел бы верить, что пишет это о себе.
Иногда ему казалось, что Айзен появляется не через дверь, а из воздуха. Просто — в следующий миг он уже стоит рядом, мягкий, внимательный, с неизменной улыбкой.
— Доброе утро, Шинджи-сан, — сказал он однажды, появившись у самого стола. — Вы сегодня рано.
— А я… — Масато замер, взглянув на часы. Стрелки стояли. — Я… не ложился, кажется.
Айзен слегка склонил голову набок, взгляд его был таким, что в нём хотелось утонуть — и при этом отпрянуть.
— У вас усталый вид. Возможно, стоит немного отдохнуть. Мир не перестанет вращаться без вас, Шинджи-сан.
Эти слова прозвучали как утешение, но в них было что-то… неправильное.
Мир действительно переставал вращаться, когда он был рядом.
Свет, падающий из окна, застывал в воздухе, как пыль в янтаре.
И отражения — отражения всегда исчезали.
Когда Айзен отошёл, Масато рискнул взглянуть на серебряный поднос рядом.
Там, где должен был быть его силуэт, — пустота.
Поднос отражал стены, потолок, тени от свечей, даже Коуки, сидевшую на шкафу, — но не его.
Он пытался объяснить себе всё это логически.
Переутомление. Недосып. Психосоматические галлюцинации, вызванные напряжением.
Ему казалось, что если он сумеет это назвать, то сможет вырвать это из сознания, как диагноз из истории болезни.
«Пациент: Масато Шинджи. Симптомы: нарушение восприятия реальности, навязчивые визуальные образы, самопроизвольная активация духовных органов. Лечение: отдых, изоляция, спокойствие».