Звучит просто.
Но попробуй найти спокойствие, когда твои глаза видят больше, чем нужно.
На третий день он понял, что Глаза Истины не просто видят — они ищут.
Каждый раз, когда кто-то лгал, свет вокруг человека дрожал, как поверхность воды, в которую бросили камень.
И теперь этот рябь окружала почти всех.
Даже Унохана… однажды, когда проходила мимо, он увидел над ней лёгкую тень — как слабую дымку.
Он не знал, что она значит.
Не хотел знать.
Ночами, когда он оставался один, всё становилось хуже.
Он начинал слышать шорохи — не громкие, не страшные, просто… неестественные.
Как будто кто-то медленно перелистывал страницы книги за его спиной.
Иногда ему казалось, что это — звук, с которым реальность перелистывает его жизнь.
Он проверял каждый угол, каждое отражение.
Окно — отражает луну. Стол — отражает свет свечи. Кувшин с водой — отражает всё, кроме него.
«Зеркало без отражения…»
Эта мысль пришла сама, тихо, словно кто-то шепнул её за спиной.
Он вздрогнул.
— Кто… кто здесь? — шёпотом спросил он.
Тишина.
Коуки спрыгнула со шкафа, но вместо привычного писка издала странный звук — будто кашель, будто смех.
Масато уставился на неё:
— Коуки?.. Ты… тоже видишь это?
Обезьянка посмотрела куда-то за его плечо, взъерошилась, и её янтарные глаза стали похожи на крошечные факелы.
Он обернулся.
Позади — только стена.
Но тень на ней была не его.
Он сидел так, не двигаясь, минуту, может быть, пять, может, час — время теряло смысл.
Потом всё исчезло. Стена, свет, тень.
Остался только он — и сердце, бьющееся в груди, как пойманная птица.
Он закрыл глаза.
И вдруг понял, что видит внутренний свет.
Всё вокруг заполнилось мягким сиянием, будто мир растворился, и остались только линии.
Тысячи линий. Они переплетались, сходились, расходились, образуя сложнейшие узоры — сети судеб, потоков, судебных троп.
Он видел их — всех.
И в центре — одно место, где всё было чёрным.
Айзен.
И тогда он понял: его глаза не сходят с ума. Они просто показывают то, чего не должен видеть человек.
Когда он пришёл в себя, комната снова была обычной.
Коуки спала у него на коленях.
На столе лежало зеркало, покрытое трещинами.
Он не помнил, когда оно упало.
Масато вздохнул.
Скрестил руки на коленях и тихо сказал:
— Я целитель. Я лечу то, что могу потрогать. Я не лечу… свет. Я не лечу правду.
Он попытался улыбнуться.
Но улыбка не вышла — отражение в треснувшем зеркале улыбалось раньше, чем он.
Он долго не решался пойти к Унохане.
Каждый раз, подходя к её кабинету, сердце начинало биться медленно, как будто само тело пыталось удержать его от шага.
Не из страха перед ней — нет, он знал, что Унохана уважает его. Но в последнее время её присутствие вызывало в нём странное ощущение — будто воздух вокруг становился тяжелее, плотнее.
Он стоял у двери, не решаясь постучать.
Изнутри доносились голоса.
Один — мягкий, знакомый, ровный.
Айзен.
— Ваш ученик впечатляет, капитан Унохана. Я наблюдал за его работой в лазарете… его техника исцеления удивительно чиста.
— Масато-сан старается, — спокойно ответила она. — Но чистота исцеления требует цены. Вы ведь знаете об этом?
Пауза.
И в этой паузе — гул. Нечто, похожее на гул крови в ушах.
Масато прижался к стене.
— Конечно, — тихо сказал Айзен. — Любая сила требует… жертвы.
Эти слова вошли в голову, как лезвие.
Он почувствовал, как по спине пробежал холод.
Хотел уйти. Хотел — но не смог.
Любопытство, этот внутренний паразит, заставило его остаться.
— Он видит больше, чем должен, — продолжила Унохана. — Иногда я замечаю это в его взгляде. Будто он видит… внутренности самой души.
— Видеть — это одно, — ответил Айзен. — Понять — другое. Скажу по секрету, слишком острое зрение ослепляет.
Масато не выдержал. Он сделал шаг назад, чуть не задев перегородку. Тень на бумаге дрогнула — и оба голоса стихли.
Он замер.
Минуту, две.
А потом дверь открылась.
Айзен вышел первым.
Его взгляд, спокойный и мягкий, скользнул по Масато, словно случайно.