— Шинджи-сан, — произнёс он, — поздно уже. Отдыхайте. Слишком много света вредно для глаз.
И ушёл.
Масато стоял, не двигаясь.
Слова резали изнутри.
«Слишком много света…»
Он понимал, что это был не совет. Это было предупреждение.
Он вошёл в кабинет.
Унохана сидела за столом, как всегда — идеально спокойная, как будто ничего не произошло.
— Ты что-то хотел, Масато?
— Я… — он запнулся, не зная, как объяснить. «Капитан, кажется, я вижу, как рушится мир» — звучало бы не слишком убедительно.
— Я просто хотел спросить… всё ли со мной в порядке.
Она взглянула на него. Взгляд был мягким, почти материнским, но в нём было что-то — что-то, чего он раньше не замечал. Глубина. Бездна.
— Ты устал, — сказала она. — Твои глаза… словно ищут что-то, что нельзя найти.
Он отвёл взгляд.
— Может быть, я просто… слишком много вижу.
— Тогда закрой глаза, — тихо сказала Унохана. — Иногда лечение начинается с того, что мы перестаём смотреть.
Он не ответил. Только кивнул.
Но когда он вышел из комнаты, то вдруг почувствовал, как за спиной кто-то дышит.
Резко обернулся — пустой коридор.
Ближе к вечеру он пошёл в библиотеку.
Место, где всё обычно было спокойно, — запах старых свитков, тишина, тёплый свет.
Но в этот раз там было… иначе.
Воздух стоял, как в застывшем времени.
Он шёл между полками, пальцы скользили по корешкам книг, оставляя на них лёгкий след реяцу.
Каждый шаг отдавался эхом, как будто за ним кто-то шёл следом.
— Шинджи-сан, — прозвучал голос, и он чуть не уронил свиток. — Слыхал, вы кое-что увидели. Ай-яй-яй… любопытство ведь опасная штука, не?
Из-за полки вышел Ичимару Гин.
Та же улыбка, тот же прищур, тот же голос — скользкий, как лезвие.
— Давно не виделись, — сказал он. — Вы, кажется, всё чаще бродите по ночам. Непривычка спать?
Масато молчал.
Гин сделал шаг ближе, чуть наклонил голову.
— Или… глаза не дают покоя?
— Откуда ты… — начал Масато, но замолчал.
Гин усмехнулся.
— Не откуда. Просто иногда видно.
Он медленно прошёл мимо, не оглядываясь.
И когда его шаги стихли, Масато вдруг заметил, что тени от полок идут в неправильную сторону.
Как будто свет в библиотеке падал не сверху, а из глубины.
Он подошёл к окну.
В стекле — своё отражение.
Только не одно.
Второе стояло чуть позади, с той же позой, тем же лицом — но без глаз.
Лишь пустые, светящиеся орбиты.
Масато отступил.
Сердце билось глухо, неровно.
Он не кричал. Просто стоял.
Потом тихо произнёс:
— Хоко… если ты слышишь… помоги мне… я не хочу больше видеть.
Ответа не было. Только дрожание воздуха.
Он вышел из библиотеки поздно ночью.
Шёл по коридору, не чувствуя ног.
И в каждом отражении — на полу, на окнах, на стальных дверях — видел кого-то рядом.
То ли себя, то ли другого.
Того, кто смотрит без глаз, но видит всё.
И где-то, в глубине сознания, шепот:
«Ты лечишь тела, Масато. А кто вылечит твоё зрение?»
Он не знал, чей это был голос — свой, Хоко или того, кого видеть не должен.
Но шаг его стал медленнее.
И в ту ночь он понял: смотреть — опаснее, чем быть слепым.
Ночь опустилась на Сейрейтей тихо, как всегда.
Ни звука, кроме дыхания ветра в садах, редкого шороха бамбука за окном и приглушённого, ленивого треска свечи.
Но для Масато эта тишина давно перестала быть покоем.
Она была живой.
Она дышала вместе с ним, моргала, прислушивалась, подражала его мыслям.
Он сидел у стола, глядя в зеркало.
То самое, которое треснуло накануне.
Он склеил его днём — зачем, сам не понимал. Наверное, потому что не выносил мысли, что что-то осталось незавершённым.
Теперь в трещинах отражался он сам — растянутый, разбитый на куски, как будто его личность распалась на семь разных лиц.
В каждом — свой взгляд.
В одном — усталость.
В другом — страх.
В третьем — тихое безумие.
В четвёртом — ровный, чужой покой.
Он провёл пальцем по поверхности зеркала. Холодное. Гладкое.
Только в середине, на месте самой глубокой трещины, зеркало было тёплым.