— Глупо, — шепнул он. — Разговаривать со стеклом.
Отражение улыбнулось.
Чуть раньше, чем он сам.
Он замер.
Рука дрогнула, зеркало отразило дрожание — но отражение не двигалось.
Оно просто смотрело.
Масато почувствовал, как холод пробежал по коже.
Мозг кричал: «Отвернись!», но тело не слушалось.
Он видел — видел, как отражение чуть наклоняет голову.
Так же, как делал Айзен, когда говорил:
«Слишком много света вредно для глаз, Шинджи-сан».
И теперь тот же мягкий голос, но откуда-то изнутри стекла, повторил:
— Смотри.
Он хотел закрыть глаза — но не смог.
Глаза Истины вспыхнули, будто из них вырвался свет самой души.
Мир вокруг растворился.
Не было комнаты, не было стен, не было даже дыхания. Только зеркальная гладь, бесконечная, холодная, без дна.
В ней отражались тысячи Масато — стоящих, молчащих, смотрящих.
У всех — глаза, но ни один не моргал.
Он чувствовал, что если останется здесь ещё миг — исчезнет.
Растворится среди них, станет одним из отражений, навсегда.
— Хоко, — прошептал он, — где ты?
И вдруг — тишина треснула.
Издалека донёсся знакомый звук: шорох пламени.
Голубой свет разлился по зеркальной поверхности, как вода.
Из него возникло не пламя, а перо. Одно, лёгкое, светящееся.
Оно упало в ладонь.
И вместе с ним — голос.
Не человеческий. Не громкий. Не ясный.
Как дыхание самого воздуха:
«Не все, кто видят, способны выдержать свет. Но ты, Масато… ты лечишь им».
Перо вспыхнуло — и зеркало разлетелось.
Осколки осыпались на пол, отражая огонь свечи.
Один из них рассёк кожу на руке.
Кровь выступила мгновенно, тёмно-алая.
Он посмотрел — и понял, что кровь падает вверх.
Капли, переливаясь золотом, поднимались от пола к потолку, исчезая в воздухе, будто кто-то стирал саму физику.
Масато засмеялся. Тихо, беззвучно.
Потом — заплакал.
Он не знал, что из этого было настоящим.
Коуки подбежала, села на плечо, ткнулась в шею.
Он обнял её одной рукой и прошептал:
— Я целитель… я лечу других…
— но кто вылечит меня?..
Свеча мигнула.
Огонь растянулся в тонкую линию и, на секунду, принял форму глаза.
Потом потух.
Тьма.
Тишина.
Только мягкий шёпот где-то в глубине сознания:
«Теперь ты видишь».
Утро встретило его белым светом.
Он сидел на полу, среди осколков, и не помнил, как оказался здесь.
На пальцах — тонкие порезы, на лице — сухие следы слёз.
Коуки спала у него на коленях.
Масато медленно поднялся, чувствуя, как каждая кость внутри будто из стекла.
Он подошёл к окну.
В нём — его отражение.
На этот раз обычное.
Только глаза…
Едва заметно золотились.
Он улыбнулся.
Наконец-то искренне.
— Доброе утро, Масато Шинджи, — тихо сказал он себе. — Держись.
И где-то, в глубине сознания, Хоко ответил — не словами, а теплом.
Светом.
Глава 19. Ветер и вино
Сейрейтей был тихим.
Тишина не мёртвая — а та, что живёт между дыханиями. Лёгкая, прозрачная, как паутина утреннего воздуха.
Масато шёл по дорожке, ведущей вдоль сада Восьмого отряда, и не знал зачем. Просто шёл.
Когда не можешь уснуть — идёшь. Когда не можешь думать — тоже идёшь. Когда не можешь остановить собственные мысли — идёшь быстрее, пока ноги не устанут раньше головы.
Его шаги были тихими, но в голове шумело.
Осколки зеркала, шёпоты, огонь, глаза без глаз — всё это не давало покоя.
Он чувствовал себя человеком, который научился видеть слишком много и теперь мечтает ослепнуть.
— Хоко, — прошептал он, глядя на свои ладони, — ты ведь здесь, да?
Ответа не было. Только шелест листвы.
Он остановился под старой вишней. Цветы опадали, касаясь плеч, и каждый лепесток почему-то казался взглядом — мягким, но настойчивым.
Масато поднял голову.
И увидел мужчину на крыше павильона.
Он сидел, как будто родился в этой позе — расслабленный, с бутылкой сакэ в руке, в традиционном розовом хаори, и наблюдал, как падают лепестки.
Когда Масато подошёл ближе, тот лениво наклонился, посмотрел вниз и с лёгкой улыбкой сказал: