— Ты, должно быть, из четвёртого отряда, верно? По походке вижу. Целители всегда ходят, будто боятся наступить на собственную тень.
Масато моргнул.
— Простите, я, кажется, мешаю, — произнёс он вежливо, но без интонации.
Мужчина рассмеялся. Смех был мягким, низким, будто ветер пробежал по струнам.
— Мешать? Мне? Только если ты решил испортить этот чудесный день чем-то полезным.
Он сделал глоток, пригладил волосы и добавил, прищурившись:
— Кьёраку Шунсуй. Капитан Восьмого отряда. А ты, если не ошибаюсь, Шинджи Масато-сан, третий офицер четвёртого?
Масато чуть замер.
— Вы… знаете меня?
— Ага. Помню, ты когда-то здорово подлатал моих ребят… К тому же, я знаю многих, кто забыл, как улыбаться, — ответил Шунсуй, опускаясь с крыши. — Ты сейчас выглядишь именно так.
Он приблизился, шаги его были лёгкими, словно он танцевал.
— Скажи, Масато-сан, ты когда-нибудь пробовал лечить себя?
— Целители лечат тело, капитан Кьёраку. А когда болит то, что за телом… лекарств нет. — сухо ответил Масато.
— Вот поэтому вы, целители, всегда такие мрачные, — усмехнулся капитан. — Я вот, к примеру, лечу себя каждое утро. Сначала вином. Потом — небом. Потом — глупыми разговорами.
Масато попытался не улыбнуться.
Не получилось.
— Серьёзно? Это работает?
— Уже сто лет как, — ответил Шунсуй. — Правда, иногда эффект требует повторения.
Он поднял взгляд на цветущую вишню.
— Посмотри, Масато-сан. Видишь, как падают лепестки?
— Вижу.
— А теперь попробуй не считать их.
Масато нахмурился.
— Что?
— Не считай. Просто смотри.
Он попробовал.
И почти сразу заметил, как разум сам тянется — считать, анализировать, искать порядок в хаосе.
Лепестки падали слишком беспорядочно, ветер был непостоянен, каждый вздох нарушал симметрию.
Шунсуй тихо сказал:
— Вот поэтому ты устал. Ты хочешь найти смысл даже там, где его нет.
Он протянул бутылку.
— Попробуй.
— Я не пью, — машинально ответил Масато.
— Тогда тем более попробуй. Иногда лекарство против яда — в капле того же яда.
Масато взял бутылку. Сделал маленький глоток.
Горло обожгло, потом стало теплее.
Вино пахло солнцем, ветром и свободой.
— И как ощущения? — спросил Кьёраку.
— Как будто я… снова живой.
Он сказал это тихо, почти неосознанно.
Шунсуй усмехнулся.
— Вот и отлично. Значит, лечение началось.
Он положил руку на плечо Масато.
— Завтра в это же время приходи сюда. Урок второй — “Как ничего не делать и не чувствовать вины”.
Масато моргнул.
— Это… шутка?
— Конечно. И нет. — Кьёраку улыбнулся. — Всё зависит от того, насколько серьёзен твой взгляд завтра.
Он медленно пошёл прочь, засовывая руки в рукава хаори, и добавил уже через плечо:
— Ах да, и не забудь: если увидишь сегодня слишком много света — просто закрой глаза. Иногда темнота тоже лечит.
Масато стоял под деревом, глядя, как ветер уносит лепестки.
Он впервые за долгое время почувствовал, что может стоять — просто стоять, не анализируя, не считая, не думая.
Солнце пробивалось сквозь ветви, окрашивая всё вокруг в мягкое золото.
Он сделал вдох.
Потом выдох.
И вдруг понял, что уже несколько минут ничего не чувствует — ни страха, ни тревоги, ни боли.
Только лёгкий ветер.
Когда он вернулся в казарму, Коуки спала у подушки, как всегда.
Масато тихо опустился рядом и шепнул:
— Кажется, нас ждёт странное лечение, Коуки. Очень странное.
Обезьянка недовольно пискнула во сне, и Масато впервые за несколько дней улыбнулся.
Утро пришло слишком быстро.
Масато не успел заметить, как ночь растворилась. Сначала — тихий шорох ветра за окнами, потом — мягкий золотой свет, пробивающийся сквозь бумажные перегородки, и наконец — ощущение, будто сама тишина проснулась раньше него.
Он сидел на полу, глядя в пустую чашку, где когда-то был чай, а теперь отражалось лицо, которое ему уже начинало казаться чужим.
«Вот и я снова тут. Тот же дом, те же стены. Только глаза другие».
Коуки сонно потянулась, открыла глаза, зевнула. Масато улыбнулся.