— Доброе утро, Коуки. Знаешь, кажется, я опять иду лечиться. На этот раз — к капитану, который лечит смехом и алкоголем.
Обезьянка моргнула. Видимо, не оценила шутку.
Кёраку, как и обещал, ждал под вишней. Он лежал на траве, подложив руки под голову, и выглядел так, будто этот мир создан исключительно для того, чтобы ему было удобно.
Лепестки медленно кружились в воздухе, оседая на его хаори, но тот даже не пытался их стряхнуть — наоборот, казалось, что они часть его.
— Доброе утро, Масато-сан, — протянул он лениво. — Прекрасный день, чтобы ничего не делать.
Масато остановился, сложив руки за спиной.
— А я думал, мы будем… не знаю… медитировать или сражаться.
— Мы и будем, — кивнул Кёраку. — Только по очереди. Сначала — ничего не делать. Это важнее.
Он указал на скамью рядом.
— Садись.
Масато сел. Дерево было тёплым, гладким, с мелкими трещинами, и почему-то пахло медом. Он провёл пальцами по поверхности.
«Забавно… дерево пахнет сладко. Как будто кто-то нарочно спрятал в нём лето».
— Смотри на сад, — сказал Кёраку. — Не думай, не анализируй, просто смотри.
Масато посмотрел.
На камни, аккуратно рассыпанные у подножия, на крошечный пруд, в котором отражалось небо, на тонкий мостик, ведущий в никуда.
Всё было простым, и от этого — пугающе совершенным.
Но его разум не умел просто смотреть.
Он начал искать закономерности: сколько лепестков упало за минуту, куда течёт вода в пруду, почему одна тень длиннее другой.
«Зачем ты это считаешь, Масато? Ты ведь не в лаборатории».
Он вздохнул.
— Не получается, — сказал он. — Я вижу всё, но не могу перестать думать.
— А зачем переставать? — спокойно спросил Кёраку. — Просто думай тише.
— Как это — тише?
— Как будто мысли твои — дети. Пусть играют, но не кричат.
Масато моргнул.
«Мысли-друзья, мысли-дети… Капитан, похоже, пьёт с утра».
Он едва заметно улыбнулся.
— И это всё? — спросил он спустя минуту. — Просто сидеть и думать тише?
— Да. Пока не поймёшь, что слушать ветер интереснее.
Масато хотел что-то ответить, но замолчал.
Ветер действительно был… живым.
Он шуршал в листьях, цеплялся за края хаори, приносил с собой аромат влажной травы и свежей земли.
Он был прохладным и добрым.
Таким, каким бывает только воздух в местах, где ничего не происходит.
Минуты текли, как вода.
Он перестал считать.
Перестал ждать.
Просто сидел, чувствуя, как ветер трогает его волосы, как солнце греет затылок, как где-то рядом щёлкает стрекоза.
«Наверное, вот оно, — подумал он. — Настоящее спокойствие. Без смысла, без цели. Просто есть».
— Ну как? — вдруг спросил Кёраку.
— Странно, — признался Масато. — Вроде ничего не делал, а будто устал.
— Значит, ты всё делал правильно. Ничего не делая — мы тратим больше сил, чем когда сражаемся.
Он прищурился, глядя на горизонт.
— Воины умеют сражаться, целители — лечить. А вот отдыхать не умеет никто.
Масато молчал.
«Он говорит глупости. И, наверное, именно поэтому всё звучит так правильно».
Солнце медленно клонилось к закату.
Они так и сидели — без особых разговоров. Иногда Кёраку отпускал невнятные комментарии о погоде или философии скуки, иногда Масато задавал вопросы, на которые не было ответов.
И всё равно — в этом молчании было больше смысла, чем в сотнях уроков.
Когда вечер опустился на Сейрейтей, Кёраку поднялся и лениво потянулся.
— На сегодня хватит, Масато-сан. Завтра научим тебя правильному дыханию.
— А я, по-вашему, сегодня дышал неправильно?
— Нет, — ответил капитан. — Но ты дышал, чтобы жить. А завтра попробуешь жить, чтобы дышать.
Он ушёл, оставив за собой лёгкий запах вина и весеннего ветра.
Масато остался один.
Сел обратно на скамью, закрыл глаза.
«Дышать, чтобы жить… жить, чтобы дышать. Разве это не одно и то же?»
Он задумался, и время снова стало медленным.
Где-то вдалеке звенели колокольчики. Воздух пах тёплым камнем.
Он медленно вдохнул и выдохнул, как будто пробуя чужой совет на вкус.
«Возможно… возможно, я действительно слишком много думаю».
Он посмотрел на небо — теперь уже вечернее, мягкое, в разводах золота и синевы.