Кое-где проплывали облака, и ему вдруг показалось, что одно из них похоже на лицо Хоко — спокойно смотрящее вниз.
«Ты ведь и есть свет, верно?» — подумал он.
Ответа не было. Только ветер снова шевельнул волосы, будто кто-то мягко провёл по ним ладонью.
Когда Масато вернулся в свою комнату, он чувствовал себя странно пустым.
Но это была не та пустота, что рождается от боли.
Это была пустота, в которую можно вдохнуть воздух.
Он сел на пол, оперся спиной о стену и позволил себе короткую, тихую улыбку.
«Пожалуй, завтра я снова пойду. Если от этого не схожу с ума — значит, помогает».
И впервые за долгое время он уснул без кошмаров.
Утро пахло травой. Не свежескошенной — нет, а той, что растёт медленно, впитывая в себя тишину ночи и первые лучи солнца.
Воздух был чуть влажным, будто мир ещё не до конца проснулся и не понял, стоит ли ему сегодня быть ясным или пасмурным.
Масато шёл медленно. Очень медленно.
Он не спешил, потому что теперь спешить было некуда.
Каждый шаг давался с удовольствием, как будто ноги наконец-то вспомнили, что ходить можно не только ради цели.
Птицы щебетали вдалеке — какие-то мелкие, невидимые, словно сами звуки.
Где-то гудел шмель, сонно и уверенно.
На траве блестели капли росы, и некоторые из них были настолько крупными, что в них отражалось небо. Масато поймал себя на мысли, что смотрит на мир вверх ногами, и это его почему-то успокаивает.
«Если мир перевернуть, — подумал он, — то всё, что кажется неправильным, станет просто другим».
Когда он дошёл до сада, Кёраку уже был там.
Капитан стоял на мостике у пруда, размахивая двумя мечами — неспешно, плавно, будто рисуя узоры в воздухе. Его хаори колыхалось, словно ленивая волна. На мостике стояла чашка с сакэ, и свет пробивался сквозь неё, превращая жидкость в крошечное солнце.
— Доброе утро, Масато-сан, — протянул Шунсуй, не оборачиваясь. — Я уж думал, ты передумал приходить.
— Был соблазн, — ответил Масато, приближаясь. — Но потом вспомнил, что мой врач — вы.
— Значит, я всё делаю правильно, — усмехнулся капитан. — Болезнь, от которой не сбегают, лечится лучше всего.
Он повернулся и протянул Масато один из мечей.
— Держи. Сегодня будем лечить скуку.
— Мечом?
— А чем же ещё? — с самым серьёзным видом ответил Шунсуй. — От скуки помогает бой. Главное — не побеждать.
Масато взял меч.
Он был немного тяжелее, чем ожидалось, и приятно холодил ладонь.
Деревянный клинок казался почти живым — будто в нём спрятан чей-то сон.
Шунсуй отошёл на шаг, лениво потянулся.
— Готов?
— К чему?
— Вот и хорошо, — сказал капитан и внезапно ударил.
Масато инстинктивно отступил, парировал, и в тот же миг понял, что всё это — игра.
Удары Шунсуя были мягкими, будто ветер касался его тела. Не бой, а танец.
— Ты слишком серьёзен, — сказал капитан, легко отбивая его ответный удар. — Если хочешь стать легче — перестань верить, что меч должен ранить.
— Но если меч не ранит… зачем он тогда?
— Затем, чтобы помнить, где кончается сила, — ответил Шунсуй, отступая. — А ещё — чтобы кружить воздух.
Они двигались по кругу.
Медленно, как будто в воде.
Лепестки с вишни падали прямо между ними, иногда ложась на клинки. Масато заметил, что Шунсуй не стряхивает их, наоборот — будто ждёт, пока очередной лепесток сам упадёт.
«Он даже дерётся лениво…»
Но в этой лени была какая-то невероятная точность.
В какой-то момент Масато поймал себя на том, что не думает.
Он просто двигается — без страха, без плана, без цели.
Меч поёт, воздух вибрирует, и всё вокруг кажется простым и правильным.
Они остановились почти одновременно.
Шунсуй поставил меч на плечо и сказал, слегка запыхавшись:
— Вот видишь, Масато-сан, как просто. Ты наконец-то перестал думать.
— Я просто не успел, — усмехнулся Масато.
— Тем лучше, — капитан кивнул. — Значит, лечение идёт по плану.
Он достал из рукава маленькую флягу и сделал глоток.
— Выпьешь?
— Я ещё не проснулся окончательно, — ответил Масато.
— Вот поэтому и надо, — сказал Шунсуй. — Мир проще понять, когда смотришь на него сквозь лёгкое помутнение.