Масато взял флягу.
На этот раз вино показалось ему мягче — не жгло, а просто согревало.
Он сделал глоток и посмотрел на воду.
В пруду отражались они оба: он и капитан, — но отражение слегка дрожало.
Масато заметил, что его собственное лицо в отражении выглядит спокойнее, чем настоящее.
«Может, в отражении я живу лучше, чем здесь?»
Шунсуй уловил его взгляд.
— Осторожнее, Масато-сан. Будешь слишком долго смотреть на отражение — снова заболеешь.
— А что, у вас уже были такие пациенты?
— Один. — Капитан задумался. — Но он был зеркалом.
Масато не удержался и рассмеялся. Сначала тихо, потом громче. Смех вырвался неожиданно — будто из груди вышел лишний воздух, накопившийся за всё это время.
Шунсуй улыбнулся.
— Вот видишь. Лечебный эффект подтверждён.
Они сели у воды.
Ветер стал теплее, пахнул пыльцой и чем-то неуловимо сладким, словно воздух смешался с воспоминаниями.
Шунсуй снова достал бутылку, но теперь пил не спеша, делая короткие глотки и разглядывая горизонт.
— Знаешь, Масато-сан, я когда-то тоже видел слишком много, — тихо сказал он. — И однажды понял, что глаза — не для того, чтобы смотреть.
— А для чего тогда?
— Чтобы моргать, — ответил капитан. — Иногда закрытые глаза показывают больше, чем открытые.
Масато хотел возразить, но не смог.
Он смотрел на гладь воды и думал:
«Может, именно поэтому я устаю — я не умею моргать душой».
Вечер пришёл, как и всегда, тихо.
Солнце садилось медленно, растягивая тени, делая всё вокруг длиннее и мягче.
Пруд постепенно темнел, и отражение неба стало похоже на жидкое золото.
Шунсуй лежал на траве, закинув руки за голову, и мурлыкал себе под нос какую-то мелодию.
Масато сидел рядом, слушая.
Он не знал слов, но мелодия казалась знакомой — как будто где-то, когда-то, он уже слышал её, может, во сне.
«Так вот оно какое, спокойствие», — подумал он. — «Не громкое, не торжественное. Просто… тёплое».
Он откинулся на спину, закрыл глаза и впервые позволил себе ничего не делать.
Ни мыслей, ни тревоги. Только ветер, запах вина и тихий смех где-то рядом.
Когда они расходились, Шунсуй сказал:
— Завтра — последний урок. Самый трудный.
— И какой он?
— Умение заснуть, не думая о завтрашнем дне.
— Думаю, я провалюсь, — сказал Масато.
— Вот и отлично, — усмехнулся капитан. — Провалиться — это и есть успех. Главное — не просыпаться слишком быстро.
Масато шёл домой, слушая, как вечер дышит.
Тени удлинялись, небо тускнело, воздух наполнялся влажной прохладой.
Всё было медленным и бесконечно мирным.
«Если бы мир всегда был таким тихим, — подумал он, — я бы, наверное, никогда не захотел снова открывать глаза».
Он дошёл до двери, обернулся и тихо добавил:
— Спасибо, Кьёраку-сенсей.
Этой ночью он действительно заснул.
Без зеркал. Без света. Без теней.
Только ветер, который шептал:
«Отдохни. Ты уже сделал достаточно.»
Он уснул, а день сам прошёл без него — мягко, спокойно, как будто мир решил не тревожить спящего.
Когда Масато снова открыл глаза, солнце уже клонилось к закату.
И лишь луна, поднимаясь над садами, напомнила: всё возвращается, даже тишина.
Ночь пришла не спеша.
Сначала — прозрачная дымка над крышами, потом — лёгкое посеребрение ветвей, и только потом — настоящая темнота, густая, глубокая, без страха.
Она ложилась на Сейрейтей мягко, словно тёплое одеяло, под которым не спится, но и не тревожно.
Масато шёл знакомой тропинкой к саду восьмого отряда.
Шум шагов почти не слышался — земля была влажной, мятой после вечернего ветра.
Воздух пах прудом и цветами, которые почему-то решили цвести именно ночью, когда их никто не видит.
Он остановился на мостике, посмотрел на воду.
Луна отражалась идеально, слишком ровно, будто вода была не водой, а стеклом.
На мгновение Масато захотел бросить туда камешек — просто чтобы разбить симметрию.
Но не стал.
«Пусть будет так. Идеальное отражение иногда тоже лечит».
— Сегодня ты пришёл раньше, чем я, — раздался спокойный голос за спиной.
Масато обернулся — Кёраку стоял неподалёку, с той же вечной бутылкой в руке.