Его хаори, серебристое при лунном свете, казалось, светилось изнутри.
— Бессонница? — спросил он, подходя ближе.
— Нет. Просто не хотелось спать, — ответил Масато. — Сегодня… слишком спокойно. Даже странно.
— Спокойствие всегда кажется странным тем, кто привык жить в буре, — мягко сказал Кёраку. — Но к нему тоже можно привыкнуть.
Он сел прямо на землю, не заботясь о чистоте. Скрестил ноги, откупорил бутылку и налил себе чуть-чуть.
— Садись, Масато-сан. Сегодня у нас последний урок.
Масато сел рядом.
Трава холодила ноги, но приятным, живым холодом.
Луна висела высоко, и свет был настолько мягким, что казалось, будто мир дышит в такт сердцу.
— И чему мы будем учиться сегодня? — спросил он.
— Молчать, — сказал капитан. — Но не от безысходности, а от полноты.
Они молчали долго.
Очень долго.
Так долго, что даже ветер устал шевелить листья.
Иногда Масато ловил себя на мысли, что слышит, как растёт трава.
Что звуки ночи становятся чётче — капли воды в пруду, стрекот цикад, лёгкое журчание где-то за каменной изгородью.
Он слушал. И не чувствовал усталости.
«Ночь пахнет как в детстве», — подумал он. — «Когда просто лежишь на спине и смотришь на звёзды. Когда всё ещё кажется возможным».
Кёраку тихо сказал:
— Знаешь, Масато-сан, тишина — самый честный собеседник. Она не перебивает, не спорит и не лжёт.
— Но иногда именно в ней слышишь то, чего боишься, — ответил Масато.
Капитан кивнул.
— Именно поэтому мы и учимся её слушать.
Он поднял взгляд на луну.
— Ну, рассказывай. Ты всё время смотришь так, будто мир тебя пугает, Масато-сан. Что ты там видишь такого, чего остальные не замечают?
Масато замер.
Слова будто застряли в горле.
Он долго молчал, потом выдохнул:
— Они… показывают мне больше, чем нужно. Иногда — слишком много.
— Людей, их страхи, тени, — всё то, что не видно обычному взгляду.
— Я не понимаю, где заканчивается мир и начинается… что-то другое.
Кёраку кивнул, не перебивая.
Он просто слушал, глядя на отражение луны.
— Иногда мне кажется, что если смотреть слишком долго — я растворюсь, — продолжил Масато. — Что перестану быть собой. Что исчезну в этом зеркале.
Он сжал кулаки, но голос не дрожал.
— Я боюсь своих глаз, Кёраку-сенсей.
Капитан чуть улыбнулся.
— Странно, — сказал он. — Обычно люди боятся того, что видят, а не того, чем видят.
Масато посмотрел на него.
— Значит, я — исключение.
— Или просто честный, — ответил Шунсуй. — Потому что на самом деле каждый из нас боится не тьмы, а собственного отражения в ней.
Он сделал глоток, поставил бутылку рядом.
— Видишь, Масато-сан, эти глаза — часть тебя. Если не примешь их, они будут смотреть вместо тебя. А если примешь — они начнут видеть так, как ты захочешь.
Масато долго молчал.
Ветер слегка шевельнул его волосы.
Он посмотрел на отражение в воде — глаза действительно светились мягко, как два осколка света.
Но впервые этот свет не казался чужим.
«Наверное… это и есть принятие», — подумал он. — «Не перестать бояться. Просто перестать убегать».
Он выдохнул.
— Я попробую.
— Уже делаешь, — сказал Кёраку, поднимаясь. — Иногда путь начинается с того, что ты перестаёшь стоять на месте.
Он посмотрел на луну, щурясь, и добавил, будто между делом:
— И ещё. Никогда не смотри на отражение слишком серьёзно. Оно просто хочет, чтобы на него улыбнулись.
Масато поднялся вслед за ним.
Луна отражалась теперь не идеально — лёгкий ветер нарушил гладь воды, и отражение стало дрожать.
Но почему-то именно это дрожание выглядело правильным.
Кёраку повернулся к нему.
— Всё. Лечение закончено.
— Так просто?
— Самые хорошие лекарства всегда просты, — сказал капитан, отводя взгляд. — А если не помогают — значит, ты ещё не выдохнул достаточно медленно.
Он развернулся и пошёл прочь, его хаори мягко колыхалось, словно продолжало говорить вместо него.
Масато смотрел ему вслед.
Потом поднял глаза к небу.
«Спасибо, Кёраку-сенсей», — подумал он. — «Наверное, вы первый, кто научил меня дышать».
Он остался один у воды.