Снаружи доносился звон бамбука — ритмичный, убаюкивающий, как дыхание чего-то огромного, спящего неподалёку.
На дворе уже тянуло к вечеру, и свет, проходя через бумажные стены, окрашивал комнату в выцветшее золото, в котором пыль плавала медленно, как снежинки в воде.
Масато лениво следил взглядом за одной из них — она то падала, то поднималась обратно, словно передумывала, и это, почему-то, казалось ему символичным.
— Если бы кто-то сказал, что скука лечит, — пробормотал он вполголоса, — я бы, наверное, поверил.
Ответом был тихий щелчок — дверь чуть приоткрылась, и внутрь шагнула Коуки.
Она держала в лапках маленький моток бинтов, будто трофей, и гордо положила его прямо на свиток, где Масато только собирался поставить подпись.
— Прекрасно, — сказал он, не поднимая взгляда. — Теперь у нас есть бинты и ноль мотивации. Идеальное соотношение.
Коуки что-то пискнула, устроилась у него на плече и, кажется, мгновенно уснула.
Масато посмотрел в окно — солнце уже наполовину скрылось за дальними крышами, оставив небо густо-оранжевым, почти кровавым на западном краю.
Он не любил такие вечера.
Они были слишком красивы, чтобы быть настоящими.
Из внутреннего двора донёсся знакомый, мягкий шаг — и голос, в котором никогда не звучала спешка.
— Масато.
Он сразу узнал её — в этом голосе даже ветер, кажется, слушался.
Унохана стояла на пороге, тихая, как всегда. Её взгляд был спокоен, но не пуст.
Она не любила говорить зря — каждое слово у неё имело вес, как остро наточенный скальпель.
— Восточный сектор. Есть энергетическая аномалия. Отправься и проверь.
Никаких объяснений, никаких деталей. Только сухое поручение.
Масато отложил кисть, встал, немного потянул плечи.
— Понял. Один, или?..
— Один, — ответила она. И чуть позже добавила:
— Не все искажения — это раны. Некоторые из них — иллюзии, и лечить их опаснее всего.
Её слова остались висеть в воздухе даже после того, как она ушла.
Тихо, беззвучно. Как предупреждение, как эхо чего-то, что ещё не случилось.
Он долго стоял, глядя на открытый свиток.
Потом взял свой дзампакто, повесил за спину сумку с медикаментами, поправил повязку на руке.
Коуки проснулась, сонно мигнула и перебралась ему на плечо.
— Ну что, пошли лечить… иллюзии, — сказал Масато и слегка улыбнулся, хотя улыбка вышла усталой.
Он вышел на улицу.
Солнце окончательно уходило за горизонт, оставляя небо в руках сумерек.
Сквозь них пробивались тонкие нити света, как вены под кожей мира.
Ветер шевелил его волосы, пахнущие лечебными мазями и полевыми травами.
Далеко внизу, где начинались узкие проходы восточного сектора, уже тянулось серебристое марево — будто сама реальность там плавилась.
Он на мгновение замер, чувствуя лёгкий холод где-то под сердцем.
То ли инстинкт, то ли предчувствие.
А может, просто усталость.
— Если капитан послала меня одного, — тихо произнёс он, — значит, либо это что-то серьезное, либо она верит, что я не помру слишком быстро.
Коуки тихо чирикнула в ответ, словно соглашаясь.
Масато усмехнулся и шагнул в сторону улиц, где начиналась чужая тень.
Дорога к восточному сектору всегда казалась Масато чужой, даже когда он ходил по ней сотни раз.
Там было слишком много пустоты — такой, что не отражала ни звука, ни шага.
Даже эхо, казалось, терялось где-то в трещинах камня, будто само не хотело возвращаться назад.
Он шёл медленно, без спешки, стараясь не думать о словах Уноханы.
Шёл, считая вдохи, выдохи, шаги.
Три вдоха — четыре выдоха — шаг.
Ритм.
Он всегда помогал, когда разум начинал шептать, что в тишине кто-то дышит вместе с тобой.
Слева скользил ряд старых строений, почти без света. В их окнах отражалось небо — тёмное, вязкое, с редкими прожилками света, похожими на следы когтей.
На крышах копился пепел — откуда он взялся, никто бы не сказал, но он оседал всюду, будто здесь недавно что-то сгорело, и даже ветер не решился стереть остатки.
Коуки сидела у него на плече, время от времени переступая лапками, и тихо издавала короткие, почти неслышимые звуки.
Масато не гнал её — наоборот, это было единственное, что помогало не чувствовать себя полностью одиноким.
Тишина, которая тянулась вокруг, была слишком плотной, чтобы быть настоящей.