Просто поднялся — потому что другого выхода не было.
Долгое время ничего не происходило.
Ни звука, ни движения.
Мир словно забыл, что только что здесь сражались двое живых людей.
Фиолетовое свечение постепенно угасло, втягиваясь обратно в трещину, где лежал кристалл.
Мурасаки будто выдохнул — последний раз, тихо, как человек, уставший от собственного существования.
Когда сияние окончательно исчезло, воздух стал плотнее, тяжелее, но — живее.
Цвета вернулись не сразу: сперва серый, потом слабый золотистый оттенок неба, затем — холодные голубые нити вдоль земли.
Мир возвращался медленно, будто не хотел просыпаться.
Масато стоял неподвижно.
Сколько прошло времени — минуту, час, день — он не знал.
Всё вокруг выглядело чужим, даже собственное дыхание казалось слишком громким.
Он медленно опустился на колено, провёл ладонью по камням.
Они были холодными, но под пальцами чувствовалось биение — слабое, как пульс раненого.
Сейрейтей дышал.
И это было достаточно.
Он посмотрел на кристалл.
Теперь это был просто камень.
Без света, без силы.
Обычная форма без содержания.
Впрочем, так можно было сказать и о большинстве людей.
— Айзен, — тихо произнёс он, глядя на камень, — ты строишь из иллюзий замки. А я просто чиню их руины. Наверное, мы и правда из разных миров.
Коуки вернулась незаметно.
Она мягко приземлилась на плечо, ткнулась в его щеку и тихо пискнула.
Масато усмехнулся, но устало, как человек, у которого не осталось сил даже на сарказм.
— Жива, значит. Уже что-то.
Он с трудом поднялся, чувствуя, как мышцы ноют, будто тело наконец вспомнило обо всех ударах сразу.
Шаги отдавались глухо, каждый звук казался громче, чем должен быть.
Он шёл без цели, просто уходил — прочь от места, где воздух ещё пах фиолетовым светом.
На полпути он остановился.
Ветер вдруг принес лёгкий аромат — смесь трав и лекарственных мазей.
Родной запах Четвёртого отряда.
Дом.
И в этом простом ощущении было столько покоя, что он позволил себе впервые за день расслабиться.
Где-то в глубине груди откликнулась едва ощутимая волна — слабое эхо связи, которую “Мурасаки” пытался навсегда оборвать.
Хоко.
Её присутствие было не ярким, не мощным — просто тёплым.
Как рука, положенная на плечо.
«Ты всё ещё здесь?» — подумал он.
Ответа не последовало, но воздух вокруг стал чуть теплее.
И этого хватило.
Он посмотрел на горизонт.
Солнце уже поднималось — бледное, усталое, будто и само участвовало в битве.
Мир снова дышал, снова жил.
И только где-то внутри всё ещё звенела тишина.
— Я не герой, — сказал Масато вслух. — Я просто не хочу, чтобы ложь выдавала себя за правду.
Он поднял кристалл, сжал в руке и спрятал в сумку.
Не как трофей — как доказательство того, что даже самые сильные иллюзии рано или поздно ломаются.
«Пусть Айзен прячет тени, сколько захочет — свет всё равно найдёт трещину.»
Коуки снова тихо пискнула, и он улыбнулся.
— Да, пойдём. Отчёт, перевязка, потом чай. Всё по распорядку.
Он шагнул в сторону Четвёртого отряда.
Позади медленно угасал след их боя — несколько капель крови, пара разбитых камней и слабое, едва заметное свечение там, где лежал Мурасаки.
Как будто сам воздух не хотел забывать, что здесь когда-то столкнулись два человека, лишённые всего, кроме воли.
И только его глаза на миг вспыхнули янтарным светом, отражая первое утро после долгой ночи.
Глава 21. Свет не говорит
Утро в Четвёртом отряде пахло травами, мокрыми бинтами и кипящей водой.
Обычная жизнь, если не считать того, что каждый третий пациент пытался умереть прямо у тебя на глазах.
Масато шёл по длинному коридору, слегка прихрамывая, с подносом в руках. На нём — чашка чая, блокнот с записями и комок бинтов, который подозрительно шевелился.
— Коуки, я серьёзно, — шепнул он, прижимая поднос к груди. — Если ты опять выкрала пиявку из лаборатории, я тебя лично свяжу в узел.
Из-под бинтов показалась золотистая мордочка обезьянки. Она зевнула, как ни в чём не бывало.
— Ха. Конечно, тебе всё равно, — пробормотал Масато себе под нос. — Просто мой личный демон, выдающий себя за домашнего питомца.