— Значит… всё это время?..
Он оглянулся — всё то же: бинты, лампа, спящая Коуки.
Только теперь он видел, что свет из лампы несёт в себе узор, похожий на кандзи “молчание”.
Каждая вспышка — часть печати.
— Чёрт, — прошептал он. — Даже свет… под его контролем.
Глаза начали болеть.
Мир становился слишком ярким, слишком реальным.
Он сжал веки, но свет не исчез — он теперь был внутри.
Вдруг — мягкий голос, не громкий, но абсолютно отчётливый, прямо в голове:
Ты смотришь туда, где слова умирают. Не открывайся полностью, иначе они поглотят тебя.
Масато вздрогнул.
— Хоко?..
Да. Эт я. Не смотри дольше. Ты лечишь — не рассуждаешь о мёртвом свете. Зачем тебе это?
Он кивнул, задыхаясь, и отпустил кристалл.
Всё исчезло.
Линии света растворились, воздух снова стал воздухом, а лампа — просто лампой.
Масато осел на пол, держась за виски.
В голове звенело, но боль странно успокаивала.
Он сидел на полу, в темноте, всё ещё чувствуя жжение под веками.
Воздух был густым, как после грозы.
Кристалл на столе мерцал еле-еле — будто дышал сквозь сон.
Масато посмотрел на него долго.
Никаких чудес — просто стекло.
Прозрачное, хрупкое, с маленьким трещинкой у основания.
— Ты красивый, — сказал он вполголоса. — Но, как и все красивые вещи, ты слишком дорого обходишься.
Он достал из сумки свиток с запечатывающими символами.
Пальцы дрожали — не от страха, от усталости.
— Не хочу знать, что внутри, — пробормотал Масато, обводя пальцем последний знак. — Просто… пусть спит.
Он произнёс тихое кидо, почти шёпотом.
Свет вокруг кристалла дрогнул и втянулся внутрь, будто закрыл глаза.
На миг стало совсем темно, и только потом — лёгкое, ровное дыхание света.
Спокойное. Молчаливое.
Масато опёрся спиной о стену.
— Вот и всё, — сказал он. — Свет не должен говорить. И я тоже не буду.
Он положил ладонь на запечатанную банку.
Тепла не было — только тишина.
Но в этой тишине было ощущение… облегчения.
Он выдохнул, устало, как человек, закончивший долгий разговор, и шепнул:
— Спи, пока кто-нибудь умнее меня не придумает, как с тобой делать.
Утро в Четвёртом отряде пахло рисом, зелёным чаем и лекарственными мазями — смесь, по которой можно было определить время суток точнее, чем по часам.
Масато шёл по двору, медленно, с чашкой в руках. Пар поднимался тонкой нитью, растворяясь в прохладном воздухе.
Солнце только поднималось, и свет падал косыми полосами на землю.
Он ловил их взглядом, будто проверял: всё ли на месте.
После вчерашнего тишина казалась живой, почти доброжелательной.
Коуки сидела на его плече и пыталась украсть рисовое зерно прямо из чашки.
— Эй, — сказал Масато, — мы, конечно, делим всё поровну, но я не помню, чтобы в наших правилах было “ешь быстрее, чем хозяин успеет заметить”.
Обезьянка пискнула, не чувствуя вины.
Он усмехнулся и сел под деревом.
На ветках над ним звенели стеклянные подвески — кто-то из младших целителей повесил их для красоты.
Каждый раз, когда ветер задевал их, по двору пробегал тихий, хрустальный звук.
Масато слушал. Просто слушал.
После ночи, полной шёпота света и теней, звуки мира были такими… настоящими, что хотелось смеяться.
Он прикрыл глаза, сделал глоток чая.
Всё было как всегда. Почти.
Если не считать лёгкого ощущения взгляда со стороны.
Он почувствовал его сразу, но не повернулся.
Просто улыбнулся в пустоту:
— Доброе утро, лейтенант Айзен.
— Доброе, Масато-сан, — раздался позади мягкий голос.
Айзен подошёл без спешки, будто случайно оказался во дворе.
В руках — тонкая папка, в которой, скорее всего, были какие-то отчёты.
— Рад видеть вас на ногах, — сказал он, оценивающе гляда на Масато. — Снова работали до поздна?
— Ну… я решил, что отдых — переоценённая роскошь.
— Опасная философия, — мягко заметил Айзен. — Впрочем, у каждого своя форма исцеления.
Он сел рядом, под то же дерево, оставив между ними символический полметра пространства — ни слишком близко, ни слишком далеко.
Тишина между ними была странно ровной.
— Кристалл вы больше не изучали? — спросил Айзен.