Масато, как обычно, стоял в центре этого хаоса и выглядел подозрительно спокойным.
— Нет, не так, — говорил он, наблюдая, как молодая целительница пытается наложить кайдо на ожог. — Ты слишком торопишься. Нужно, чтобы руки были… Хмм… Как бы сказать… мягче, понимаешь? Как будто не лечишь, а держишь что-то живое.
Девушка нахмурилась:
— Но если делать это слишком медленно — реяцу рассыпается.
— Ну, значит, делай медленно, но не слишком, — ответил он с самым серьёзным видом.
— Это не ответ.
— А вот и ответ, — улыбнулся Масато. — Всё в кайдо именно так. Слишком быстро — плохо, слишком медленно — тоже плохо. Поэтому мы целители и живём на грани раздражения.
Он показал движение ещё раз. Мягко, неторопливо, но с уверенностью. Свет кайдо лёг ровным слоем, и ожог начал затягиваться.
— Видишь? Без спешки. Просто слушай, как тело дышит.
— Вы будто чувствуете боль другого, — пробормотала девушка.
— Ага. Почти.
За соседним столом кто-то с грохотом уронил чашку. Масато вздохнул, не оборачиваясь:
— Ринтаро, скажи мне, пожалуйста, что это не очередная смесь от бессонницы?
— Эм… не совсем! — послышался нервный голос. — Это… просто немного неудачный отвар бодрости.
— “Немного”? В прошлый раз он прожёг стол.
— Всего одну дырочку! — возразил Ринтаро.
— А потом полдня мы объясняли капитану, почему из этой дыры у нас пахло лавандой.
Он наконец повернулся и махнул рукой:
— Ладно, только проветри. Если кто 'уснёт' от запаха, я не стану объяснять, что это не моя вина.
Работа текла своим чередом. Пациенты улыбались, кто-то тихо шутил, кто-то засыпал под кайдо.
Масато ловил себя на мысли, что этот шум ему нравится — ровный, привычный, живой.
Под конец смены он заметил, как Унохана стоит в дверях, наблюдая за всем этим.
Никаких слов, ни малейшего намёка на вмешательство — только лёгкий, почти невидимый взгляд.
Масато встретился с ней глазами и едва заметно кивнул.
Унохана в ответ просто улыбнулась — тихо, будто одобряя не результат, а саму тишину вокруг него.
Он опустил взгляд, вытирая руки. Вода в тазу была тёплой, отражая свет из окна.
В отражении — его лицо: уставшее, но спокойное.
— Знаешь, — пробормотал он себе под нос, — кажется, я наконец перестал бояться, что всё испорчу.
Коуки, сидевшая на подоконнике, повернула голову и посмотрела на него с тем же выражением, с каким обычно смотрят только очень умные обезьяны и капитаны.
— Не смотри так. Это не значит, что я теперь нормальный.
Он усмехнулся, вытирая руки полотенцем, и добавил:
— Хотя… было бы неплохо попробовать им стать.
К вечеру госпиталь наконец стих.
Коридоры выдохнули — усталый день заканчивался, и даже стены, казалось, расслабились.
Масато, уставший, но довольный, поднялся на крышу. Там было прохладно, ветер тянул запах лекарственных трав из внутреннего сада.
Он сел у самого края, свесив ноги вниз, и достал из рукава небольшой свиток — старый, потрёпанный, с потёками от чернил и кофе, если быть честным.
Когда-то это были его первые записи по кайдо и Кидо в целом. Теперь половина строк выцвела, а половина просто не имела смысла.
— Хм, — пробормотал он, — «вливание реяцу через обратный поток сосудов»… Кто вообще так пишет?
Он усмехнулся и покачал головой.
— Ага, точно. Семнадцатилетний гений, который думал, что кайдо — это просто когда красиво светиться, а затем все болячки исчезают.
Коуки сидела рядом, лениво почесывая за ухом.
Масато бросил взгляд на неё и улыбнулся:
— Ну хоть ты не изменилась. Всё так же бесполезна и всё так же рядом.
Обезьянка прищурилась, будто обиделась, и аккуратно ткнула лапкой в свиток.
— Эй! Не трогай древние артефакты! Это историческая ценность, тут записано всё, как я… —
Он замолк, посмотрел на размытые строчки и добавил тише:
— …как я тогда пытался кого-то спасти.
Молчание. Только ветер шуршал бумагой.
Закат отражался в окнах госпиталя, и всё вокруг будто светилось изнутри.
Не ослепляюще — просто мягко, как дыхание перед сном.
Масато прикрыл глаза, опершись ладонями о тёплую черепицу.
— Знаешь, Коуки… раньше я думал, что если остановлюсь — всё исчезнет.
Он улыбнулся.