Старший князь читал «Желтый экспресс» со статьей «Ананасы в пиве». Этого номера не было еще нигде. Ни в ночных киосках, ни тем более у подписчиков. Его только полтора часа назад отпечатали.
Музыку выключили, и стало слышно, что князь Голенищев-Пупырко-старший читает вслух.
— «…грезится шум, невнятный и жуткий, как возня крыс в корабельном трюме. Это, с треском взламывая рачьи доспехи, хлюпая и причмокивая, грязные бизнесмены пропивают науку», — закончил он и медленно сложил газету.
— Идиот, — с чувством сказал сварливый толстый голос, и рука с вилкой наподдала заметавшейся по блюдцу маслине.
— Журналюги, — как бы извинился за авторов статьи князь Голенищев-Пупырко-старший. Как бы ему и говорить-то неудобно в приличном обществе о таких мелких и пакостных людишках.
— Ты идиот, — уточнил толстый голос, маслине просто некуда было деваться. — Проблемы решают либо цивилизованно, либо нецивилизованно. Если цивилизованно, то тихо гадят и шумно помогают. А если нецивилизованно, то наоборот. Сажают бригаду в джип «Чероки», приезжают и первым делом стреляют клиенту в пол. Чтоб понял и проникся. И уж потом честь по чести спрашивают, какие трудности, может, надо чем помочь. А ты ни нагадить исподтишка не сумел, ни напугать как следует.
Вилка пригвоздила маслину, исчезла и вернулась пустой.
— В общем, отходи от этого дела. Не справляешься, — приговорил генеральный спонсор.
— А кредит? — беспомощно спросил князь Голенищев-Пупырко-старший. — Я же, Георгий Козобекович, и свои деньги вложил в «Сильный хмель», и кредит потратил. За пивзавод внес предоплату, мебель заказал…
Грянула музыка из «Красных дьяволят», и объявили, что после пятнадцати лет эмиграции в «Пирров пир» приехал артист нелегкой судьбы Аркадий Птичкин. Ничего новенького артист нелегкой судьбы за это время не выучил — все те же куплеты из «Красных дьяволят». Блинкову-младшему они и так не нравились, а тут он прямо возненавидел Аркадия Птичкина, который пятнадцать лет где-то колбасился и нате, приехал именно к разговору князя Голенищева-Пупырко-старшего с генеральным спонсором. Индийский факир был в сто раз лучше. Пил себе бензин и помалкивал.
Князь Голенищев-Пупырко-старший горбился, горбился, и ходуном ходил краешек его бороды. Что-то князь говорил, но Аркадий Птичкин, конечно, его перекрикивал. А генеральный спонсор подложил себе на блюдечко маслин и приканчивал, приканчивал их одну за другой.
Вообще-то, хотя Блинков-младший не слышал ни слова, все было ясно, как в балете: князь уговаривает, а этот Козобекович не соглашается. Ну и наплевать бы на них, если бы эти чужие неприятные люди, разговаривая о пиве и о кредите, не решали судьбу старшего Блинкова.
И ведь вряд ли они хотя бы мельком подумали об этом. Вот что самое страшное.
Глава одиннадцатая
Грязные бизнесмены переходят в атаку
Улица была совершенно пуста, если не считать «Жигулей» Игоря Дудакова, которые непостижимым образом как раз всю улицу и занимали. Сейчас, например, они болтались от тротуара к тротуару шагах в двадцати за «БМВ» Нины Су, а через секунду могли выскочить где-нибудь сбоку.
Фонари тлели вполнакала, но и без них можно было разобрать даже буквы на афишах, только и эти буквы, и дома, и дудаковские «Жигули», вообще-то желтые, казались серыми. Блинкову-младшему случалось вставать в такую рань — у дедушки в деревне, на рыбалку. Но так поздно возвращался домой он первый раз и думал понятно, о чем.
— Когда мне было столько же лет, сколько сейчас тебе, я была влюблена в твоего папу, — сказала Нина Су и вдруг так резко крутанула руль, что Блинкова-младшего бросило сначала к ней, а потом к дверце. В сантиметре от бампера проскочила ревущая машина Игоря Дудакова.
Блинков-младший отсчитал назад семь лет. Нину Су в то время он совсем не помнил и вместо нее представил себе Ломакину и Суворову. А потом Кузину с милицейским курсантом Васечкой.
— Папа хороший человек, но девчонки влюбляются в спортсменов и гитаристов, — сказал он с пониманием вопроса.
— Это глупые девчонки, — уточнила Нина Су, — а умные влюбляются в таких, которые знают, чего хотят. Я была умная.