И еще — излишне с акцентом речь Августины Францевны. Мне кажется, не надо коверкать все слова в ее монологах. Достаточно двух — трех слов в каждой фразе, и то с легким акцентом, и читателю будет понятно, что с произношением по — русски у нее туговато. Да и само «интернациональное», без облачка приятие ее населением поселка, кроме Артамона, несколько преувеличено. Опять же, не потому что так не может быть, а потому что подано не совсем удачно.
В «Нагорной повести» автор чувствует уже себя как рыба в воде. Здесь мысли и чувства героев не то что пропущены, а процежены сквозь душу автора. И от этой «работы» в душе его остался глубокий след. Даже не след, а кровоточащая рана. «Время, брат, такое, сердитое. Классовая борьба в натуральном виде». Так нас научили воспринимать ту кровавую карусель, которую нам навязали искусно архитекторы революции и гражданской войны. Точнее сказать — режиссеры трагедии самоуничтожения русского народа.
В самом деле — два русских человека Залогин и Лоскутин Ерферий — сначала вместе воюют на стороне красных. Потом у Ерферия что‑то перевернулось в душе после того, как красные зверски на его глазах убили его брата. Он не мог понять жестокости Советской власти, когда она расправилась и с семьей Калистрата. Он чувствует: что‑то не то. И переходит к белым. К нему в плен попадает Залогин, с которым они были когда‑то на стороне красных. Теперь они смертельные враги: «Бандит» и функционер Советской власти. Ерферий бросает ему в лицо:
«— …Почему я для вас бандитом сделался? Потому что людей вокруг себя с винтовками собрал. Вам бы как хотелось: откручиваете вы одним людям головы, а другие вам за это в ноги кланяются. Прощения у вас просят…
— Не клевещи на власть, Ерферий. Ты‑то знаешь: всякая власть от Бога.
— Не трогай Бога, командир!.. Товарищ Залогин — или как там у вас принято. Грязные у вас, у большевиков, руки, чтобы к Богу прикасаться. У тебя, командир, тоже грязные — в крови. Скольких односельчан ты под суд отдал, скольких в северные края на погибель отправил?
— Не путай людей с мироедами. Советская власть — за трудящегося человека горой…
— Горой!.. — перебил Ерферий. — Это ты, командир, кому‑нибудь другому рассказывай. Не мне. Мне не надо. Ты вот, к примеру сказать, знаешь, кто такой большевик Касатов?
— Знаю. Председатель колхоза в Яровке. Был…
— Это верно: был председатель… Теперь его нет. А того не знаешь, что когда он раскулачивал Калистратову заимку, он выгреб все до единого зерна, сжег пасеку, взрослых арестовал и этапом отправил в Нарым, а дом заколотил гвоздями?.. Это ты знаешь?
Залогин знал все, что произошло при раскулачивании Калистрата и потому решил молчать.
— …А того ты не мог не знать, что Касатов заколотил гвоздями дом, а в нем остались трое малолетних детишков: одному два года, другому неполный год, а третья, новорожденная, еще в зыбке!.. Только через две недели людям довелось обнаружить в заколоченном доме мертвых дегишков. У маленькой, что в зыбке была, ягодички обглоданы до костей… Это, видишь ли, брательники ее есть шибко захотели. И обглодали младенчика… Это —
что? Это как раз и называется заботой о трудящемся человеке?
Лоскутин долго молчал, в упор всматриваясь в лицо Залогину, в самые его глаза.
Залогин выдержал взгляд и спросил:
— При чем же тут Советская власть?
— Теперь ни при чем. После того, как повесили мы Касатова на осине вниз головой. Как Иуду — христопродавца».
Страшный монолог. В нем, как в капле воды, отражена суть братоубийственной бойни, учиненной на просторах России. Кто же они, эти «гении» нового миропорядка, которые все это учинили?
Этот монолог двух смертельно враждебных людей происходит у гроба только что убиенного отца Ерферия. Его убили люди Залогина. А не пройдет и получаса, как и сам Ерферий будет убит. Туг же, своими же. За то что помешал насиловать девку в омшанике. Так‑то вот! Свара катится по всей России вроде бы по высокому идейному делу, а на самом деле убивают друг друга за горсть зерна, за минутное плотское наслаждение. Такая вот происходит перелицовка борьбы за высокие идеалы. Буря, которую «раскочегарили» в верхах из идейных соображений, отозвалась внизу обыкновенным мародерством и садизмом, подняв со дна российского общества смердящую муть.
Мне кажется, к концу жизни Залогин (фамилия‑то какая! Как бы проецируется на судьбу этого человека как заложника собственных туманных убеждений) понимает, что прожил жизнь в борьбе за… Теперь он и сам не знает, за что. Он знает одно, ему хочется уйти от этой грязной кутерьмы, забыться. Но где такое место?! И он не находит ничего лучше, как удалиться на старую заимку Лоскутных, где судьба убрала с его пуги Ерферия Лоскутина, а его, словно в наказание, помиловала и повела дальше, чтоб он воочию убедился, куда завела тщеславная, неправедная жизнь. Он пришел к разбитому корыту. Как та старуха в сказке Пушкина, которая хотела иметь все и осталась из‑за своей неправедности при «своих интересах». Он нашел на заимке трухлявую хату, замшелую старуху, которой «никак не меньше сотни». И кровавое былое. Вот и все, что осталось от судьбы. А в остальном обман, мираж. Разбитое корыто.