Четвертое произведение Валерия Шатыгина, которое я сумел найти и прочитать, — это роман «Черные птицы». Роман небольшой, но речь в нем о самом значительном в человеке — о чести и совести. О том, что довелось нам пережить в сталинские времена, когда подавлялось с невероятной жестокостью малейшее свободомыслие, малейшее проявление совести и чести; когда костоломная машина террора работала на полную мощность. Причем автор не ограничился показом всех подлостей, творимых в условиях тотальной слежки друг за другом, а проник, мне кажется, в сверхглубины человеческой психологии, которую, оказывается, можно формировать элементарным нагнетанием страха. Такова в идеологической своей зашоренности Анна Изоговна — обугленный нравственно потомок цареубийцы. Она предает не под пытками, не выгоды ради и даже не случайно — по глупости или наивности — она предает по убеждению. Как идейная наследница отца и деда. Попутно решает элементарные шкурные интересы — утверждается на элитарном уровне в обществе и мстит нелюбимому мужу. Делает это с завидной решительностью и напором. Без угрызений совести. Даже когда ее разоблачает собственная дочь, она нисколько не смущается. Она без тени сомнения отправляет в небытие Верещагина и Поветьева; у нее под ногами вьется, словно пыльный завиток, Шелухин. Этот образчик семечной шелухи, которая, как и выеденное яйцо, хоть и тверденькая, но ничего собой существенного не представляет. Такой «шелухи» в народе уйма. Особенно это видно теперь, когда появилась у людей возможность проявлять себя. Ее, эту «шелуху», ни метлой не смести, ни лопатой не выгрести. Это люди, которые умеют держаться на плаву при любой буре. Конъюнктурщики, перевертыши. Весьма энергичный народ, расчетливый. При случае могут и шефа подсидеть, и друга предать. Но им не очень хочется вроде. А может, лень. А может, даже и ни к чему — им и в шелухе хорошо. Незаметно, никому не завидно, да и надежнее в общей массе.
Роман оставляет в душе горький осадок сознанием того, что да — мы такие. Внутренне «захламленные», заидеологизированные. Мы настолько дистанцировались от живого человека, воздвигнув над собой идею, что и себя уважать перестали. Между тем, что есть идея без человека? Если завтра не станет на Земле людей, то зачем идеи? Мы так увлеклись идеей материализма, что саму материю пе
рестали замечать. Мы душим один одного, топчем, унижаем и уничтожаем ради какого‑то коммунизма, которого никто никогда и в глаза‑то не видел и не знает, что это такое. А вот поди ж ты — в пасть этой особы брошены десятки миллионов жизней.
Понимая, что он коснулся самых тонких струн человеческого бытия, автор чрезвычайно обстоятелен в обрисовке персонажей, в глубинных мотивах, побуждающих их на те или иные поступки. Посмотрите, с каким тщанием выписана обстановка, в которой бытует Верещагин, отринутый заживо обществом. Это его кочегарка с мрачными тонами и полутонами. Она как бы символизирует нашу в недалеком прошлом страну, когда все мы были заживо отвержены. Теперь еще в большей степени. И опять же в поисках новой идеи устройства человеческого общежития. Такая жизнь за пределами нормального человеческого бытия порождает страшную философию. Наподобие философии Верещагина. Он смирился с тем, что его отвергло общество заживо. И его грязная, в полумраке кочегарка вполне его устраивает. Устраивает этот затерянный мир, и сам себя он устраивает в этом затерянном мире. Он понимает, что обух плетью не перешибешь. Но жить‑то как‑то надо. И он спасается в этой кочегарке, в этой закопченной скорлупе. Как бы невидимый и недосягаемый для бурь, свирепствующих там, наверху, в так называемом человеческом обществе. Где уже перекатываются не очистительные волны созидания, а разрушительные валы дерьма.
Или возьмите обрис бытовой обстановки, в которой живет Шелухин. Привычный «художественный беспорядок» в доме. Нет стола, за которым бы работал профессиональный журналист. Книги разложены без всякого библиографического порядка, хотя он помнит, где какая лежит.
Этот нарочитый беспорядок и непритязательность в быту, да и на работе, уживаются, однако, с внутренней самоорганизованностью. Он чётко соблюдает дистанцию с дочерью — так лучше, удобнее во всех отношениях. Он ушел от властной и закомплексованной идейно жены Анны Изотовны, бывшей жены Верещагина, с которым они были когда‑то друзьями. Он весьма и весьма осторожен в разоблачении своей бывшей жены, когда их дочь начинает задавать щекотливые вопросы. Он ходит вокруг да около, строго соблюдая дистанцию от всего, что может бросить