на него тень. Это неглупый, расчетливый, очень осторожный и по — своему самоорганизованный человек при кажущейся внешне несобранности.
В результате перед нами расклад трех человеческих особей, трех сущностей бытия: принципиально идеологизированная (Анна Изотовна) — беспринципно эластичная (Шелухин) — безнадежно совестливая (Верещагин-Поветьев). Читатель как бы поставлен перед выбором — с кем ты? С Анной Изотовной, Шелухиным или Верещагиным? А может, с Вахрушевым? Этим слугой времени. Этим сильным, но подлым человеком. Ядовитым, как горная гюрза. Ему, гаду, выпала гадова смерть: он сам себя убивает из собственного ружья. Этим автор как бы выводит этого типа из выборного ряда. На него не стоит равняться. Поскольку это типичный наемник времени, в котором господствует подлость. О таких не стоит долго говорить. А вот о первых трех типах людей стоит подумать, читатель.
И думаешь. И начинаешь ставить себя в тот или другой ряд. Нет! Ни Изотовной, ни Шелухиным, ни Верещагиным с Поветьевым многие, наверно, не захотят быть. В чистом виде. Потому что в каждом из них есть своя гнильца, свои метастазы злокачественной опухоли. Но что‑то каждый бы взял от одного, другого и третьего. В основном — лучшее. Подвигнуть читателя к этому выбору и есть, очевидно, сверхзадача автора. И он ее, по — моему, решил, обнаружив настоящее мастерство художника. Дело мастера, говорят, боится. Я бы слегка переиначил — дело мастера… уважает. А потому дается ему. Если мастер работает на совесть.
Кроме совершенно приличного умения конструировать сюжет, тщательно гранить фразу, интересно подавать материал, я особо отмечаю его умение обновлять слова. Ставить ключевое слово в такой ряд, где оно сверкает новой свежестью. Поэтому язык произведений Валерия Шатыгина отличается емкостью, яркостью и «вкусной» новизной. Например, «На всякую охотку могутка только в сказке бывает». «Слезная грусть». «Слаще конфеты только мужик, которого любишь». «Фронтовое братство, которое кончилось с последним военным залпом». «Если хочешь быть невиновной — виновать других». «Когда люди стреляют друг в друга — всегда заступы наточены, всегда гладки, отполированы ладонями и прикладисты их черенки». «У каждого свои обиды, а значит и своя правда». «Редак
ция подбоченилась в ожидании ответа». «У каждого в углу найдется свой мусор». «Писцыплята». «Моросливый осенний дождь». «Приклеенная улыбка». «Драли не скопом, а поэкземплярно». «Поздоровались рукопожатно». «Схарчевать мышку». «Залудить по маленькой»…
И так далее, и так далее.
Добротная проза. Писана рукой зрелого мастера. Хотел бы еще и еще его читать. Надеюсь, журнал «Барнаул» порадует читателя новыми публикациями произведений Валерия Шатыгина. А придет день, когда на книжной полке личной библиотеки почитателей творчества Шатыгина появятся тома настоящей русской прозы писателя.
Апрель, 1995 г.
РАСТОПЫРЕННЫМИ ПАЛЬЦАМИ ПРОТИВ КУЛАКА
(О статье Ка-кина «Блуд творчества»)
Писателей Кубани снова штормит.
А все Ка — кин! (Аббревиатура заимствована из статьи Канашкина «Блуд творчества»). Этот Ка — кин! Так и лезет на рожон. В 9—10 номере журнала «Кубань» на своих «страницах редактора» (прихватизированных) тиснул очередной свой опус, первая глава которого «Вина и беда» посвящена писателям и писательской организации. Какой? (Их у нас две.) Право, не знаю, как и назвать, чтоб не запутать читателя. Назовем просто «Та» и «Эта».
Он пишет об Этой, где состоит на учете.
В результате «глубокого научного» осмысления литературной жизни на Кубани автор пришел к выводу, что беда наших писателей в том, что они бедны. Не в смысле материально (очевидно, это бесспорно и каждому понятно), а… Как бы вам это сказать? В общем, об этом ниже.
Статья встревожила некоторых. Хотя я ничего такого там не нахожу. Если не считать, конечно, публичной истерики Ка — кина по поводу исхода писателей в другой печатный орган. Поскольку в оный журнал с прихватизированными «страницами редактора» вход писателям перекрыт жирно — полосатым шлагбаумом.