— Голова не болит? — спрашиваю Инну, одновременно раскладывая нужные средства из аптечки на ближайший столик.
— Нет, просто ушиб, — проследив за моим действием, уверенно отвечает она.
Ну да, голос бодрый. Да и концентрация в порядке, насколько я успел заметить. Но не расслабляюсь, хотя Инна чуть откидывает волосы, показывая тот самый синяк, который, судя по всему, беспокоил её, когда за голову держалась.
Ну да, такой действительно может сам по себе болеть. С другой стороны, он же и может спровоцировать вещи похлеще — чтобы такой поставить, нехило замахнуться надо.
Машинально сжимаю руку в кулак, делаю глубокий вздох и прикрываю глаза, чтобы успокоиться и стряхнуть новую вспышку ярости. Чёртов ублюдок. Голыми руками бы разорвал — каким уродом надо быть, чтобы вот так избивать такую хрупкую и нежную девочку? Да к Инне даже если прикоснёшься чуть сильнее, следы останутся на коже, а чтобы замахиваться, да ещё и кулаками…
Это долбанное ничтожество только и могло, что жалко скулить под моими ударами и клясться, что больше так не будет. На другое оно не способно. Лишь на девушку рука основательно поднимется, на меня пыталась совсем уж поначалу, да и то еле получилось.
Почувствовав на себе внимательный взгляд Инны, медленно открываю глаза, возвращаясь в реальность. Уж не знаю, что там девчонка успела о моих тяжёлых вздохах подумать, но, судя по всему, ничего хорошего. Смотрит ещё более недоверчиво, чем раньше.
— Не тошнит? — просто продолжаю спрашивать.
— Нет, — бурчит она. — Наоборот, есть хочу.
Машинально вспоминаю, что у меня там есть на кухне. Всякие крупы, каши, замороженное мясо в холодильнике… Остальное совсем уж по мелочи, типа масла или икры. В целом, соорудить что-то можно. Помнится, даже консервы есть.
— Это чуть позже, — решаю, снова обратив внимание на состояние Инны. Кровь из губ вот, например, уже чуть ниже стекает, подбородок мажет. — Голова не кружится? Смотри на мой палец, — выставляю его перед ней и вожу, наблюдая за взглядом.
Кстати, задумчивым каким-то. Поддаётся моим требованиям Инна неохотно, но всё-таки ведёт взглядом, куда надо. Ведь понимает, что так просто не отстану.
— Не кружится, — одновременно отвечает.
Вот интересно, что у неё сейчас на уме? Держится отчуждённо, будто я всё ещё враг, но вникает моим словам, вроде как даже надежду на меня возлагает неосознанно. Да и в целом девочка такая непривычно уязвимая, что никак к привычному хладнокровию вернуться не могу.
Увеличиваю яркость света. Во-первых, он мне сейчас понадобится, а во-вторых, это тоже способ проверить состояние Инны, которое пока вселяет оптимизм.
— Свет не режет глаза? — спрашиваю, хотя уже заметил, что реакции на новое освещение не было.
— Нет.
Подготавливаю ватный диск к обработке ранок и ловлю на себе на этот раз любопытный и настороженный взгляд Инны.
— Завтра к тебе придёт моя знакомая, она врач, — хотя мы с ней пока не говорили, но я не сомневаюсь, что так и будет. Мы с Ланой друг друга никогда не подводили, да и я знаю её занятость и понимаю, когда и на что можно рассчитывать. — Проведёт более полное обследование, в больницу не заберёт, запрещать ничего не станет. Я ведь вижу, что у тебя нет сотрясения, просто хочу перестраховаться. Расскажу ей о твоей ситуации, а пока займёмся твоими ранами.
Мне кажется, или Инна слегка напрягается при словах о знакомой? И взгляд более пристальным становится, причём что-то в нём поселяет приятное чувство во мне. Неужели она ревнует?
Хмурюсь собственной дурацкой реакции и чуть ли не мальчишескому поведению. Хватит уже выдумывать, девчонка просто не хочет видеть врачей, любых. Опасается, пусть даже я и дал обещание, что её оставят дома и балет не запретят.
Ну и пусть я даже сейчас чувствую, как она чуть вздрагивает, в волнении поджимает губы и дышит более неровно, когда откидываю её волосы, открывая ранки. Но это не повод плыть — я должен заниматься делом. Потому просто обрабатываю синяки, запретив себе концентрироваться на том, какая нежная у Инны кожа, как подрагивают её ресницы, и как близко сейчас лицо.
Хотя чётко понимаю, что не будь у неё этих ран, реакция моего тела уже была бы более красноречивой. Но свидетельство недавней жестокости к этой девочке перекрывает всё. Сейчас больше хочется другого — защитить её, чуть ли не убаюкать, как ребёнка и уверять, что всё худшее позади и теперь будет хорошо. Причём даже непонятно, кого больше в этом убеждать — её или себя. Потому что такое ощущение, что произошедшее с ней ударяет по мне больше, чем чуть ли не всё, что когда-то приходилось самому испытывать.