Я задыхался. Стражи больше не меняли ритма. Они забирали воздух у меня из груди понемногу, аккуратно, так, чтобы я не потерял сознание.
Черная скала в центре Храма основательно плыла у меня в глазах. В какой-то момент я увидел, что она не просто дрожит и оплывает, подернутая солнечным зноем, — нет, я почувствовал ее движение. И тогда черная скала действительно провернулась в синем небе, словно ключ в замке, отчего то распахнулось, готовое принять всех страждущих.
Стражи выталкивали меня из своего дыхания. Я был словно под водой. Мне хотелось действовать. Мне хотелось бежать. Мне нужно было выбраться туда, где можно было вдохнуть полной грудью. Я посмотрел по сторонам, но повсюду мне виделась тесная безвоздушная муть. И только впереди, высоко — там, на вершине скалы, где заканчивалась черная лестница, я видел выход на поверхность. Только там я мог наконец вдоволь надышаться.
Кто-то снял с моих рук шерстяную нить, Стражи расступились, и я побежал. Я поднимался вверх, совершая немыслимые прыжки, перелетая через высокие ступени. Сердце мое готово было выскочить из груди. Оно толкало меня вперед, и от этого я бежал еще быстрее. Я взлетал вверх подобно птице. Храм опускался вниз, теряясь в голубой дымке прошлого. Мне казалось, что я вознесся к самим облакам, хотя на самом деле до неба еще было слишком далеко.
Я перелетел через последнюю ступень и наконец сделал такой долгожданный глубокий вдох. Легкие мои готовые до этого момента разорвать грудь, наполнились холодным, чистым воздухом. Я оглянулся, чтобы посмотреть на Храм, и едва не упал вниз — так высока и крута была лестница из черного камня. Пропасть манила меня, но кто-то положил мне руку на плечо, и я удержался. Я посмотрел на лес, я посмотрел на камень с террасой. С такой высоты все казалось миниатюрным, но при этом нисколько не теряло своего значения для меня. Отсюда можно было увидеть все в целом, и от этого картина получалась внушительнее и вместе с тем становилась намного ближе, чем раньше. Если бы в тот момент я испытал хотя бы тень сожаления, я, не задумываясь, отказался бы от всего. Я отказался бы даже от того, чтобы занять место Ключника, и всю оставшуюся мне жизнь просидел бы на той, далекой теперь для меня террасе, глядя на то, как медленно вырастает лес.
Так могло бы быть. Но я не сомневался и не сожалел. Я был совершенно спокоен.
Я отвернулся от своего прошлого и посмотрел на того, кто удержал меня от падения в пропасть. К своему удивлению, я вновь увидел перед собой лицо, закрытое черным колоколом из непрозрачной ткани. Рука по-прежнему лежала у меня на плече. Ни заботы, ни тепла не было в ее прикосновении. Это четыре новых Стража встречали меня на вершине лестницы. Я насторожился, прислушиваясь в ожидании очередного приступа удушья, но так ничего и не почувствовал. Теперь дыхание Стражей было еле слышным, почти незаметным. Оно было чистым и прохладным. Оно успокаивало меня.
Сердце мое после стремительного бега вверх по лестнице своими ударами теперь разрывало мою грудь изнутри. Сердцу было тесно в узком и темном пространстве. Оно давно переросло свою колыбель и теперь стремилось вырваться наружу, чтобы начать новую жизнь. Оно билось в грудной клетке, тщетно пытаясь разбить ее прочные прутья, сплетенные из ребер, мышц и сухожилий. Сердце вбирало в себя все больше и больше крови. Оно съедало ее, набираясь сил для новых попыток выбраться к свету.
Я почувствовал, как похолодело мое обескровленное лицо, какими безвольными стали мои руки, как подкосились лишившиеся костей ноги. Я пошатнулся и упал на черные твердые и холодные, как камень, руки Стражей. Эти руки подхватили мое вмиг отяжелевшее тело и внесли в фиолетовую темноту алтарного зала.
Я лежал на спине. Я не слышал и не понимал ничего, кроме ударов своего сердца. В золотом ореоле мути я увидел серое лицо Ключника, появившееся из ничего. Губы его шевелились. Он что-то говорил, но я ничего не слышал. Я хотел только одного — чтобы мое сердце наконец вырвалось наружу. Чтобы оно перестало сотрясать своими ударами мое измученное тело.
А сердце не успокаивалось и не затихало.