Бешенство привело меня в чувство, но оно не было выходом. Я хотел идти дальше. Мне нужно было идти дальше, и я не мог позволить себе впадать в крайности, будь то просто сесть и больше никогда не сдвинуться с места или слепо пытаться уничтожить то, что уничтожить невозможно.
Я принял решение, но прежде чем опустить руки, я не удержался и раскрошил в щепки стоявшее рядом со мной дерево.
Как только я остановился, волк опять начал мучительно скулить. Он пока еще не выл, но я чувствовал, что это сильнее его и он вот-вот сорвется и завоет в полный голос. Я и сам готов был снова завыть от отчаяния.
«Бом… Бом-м-м… Бом… Бом-м-м…» — оплакивал меня далекий колокол.
Я направил свою ярость на преодоление самого себя. Я решил войти внутрь круга. Это решение было решением попавшего в капкан зверя — зверя, который ради свободы перегрызает собственную лапу.
Мысль о том, чтобы повернуть назад и бежать, мне даже не приходила в голову. Я давно переступил ту черту, за которой побег от самого себя вел к спасению.
По моему решению исчез волк, исчезли тени кабана и лесной кошки, а вместе с ними пропали и мои доспехи.
Безоружный вошел я в круг скорбящих. Их смытые туманом лица смотрели на меня. Я же остановился в центе круга, испытывая наслаждение от обрушившегося на меня страдания.
«Бом… Бом-м-м… Бом… Бом-м-м…» — монотонно бил колокол.
«Все и всегда было плохо, — понял я. — Я никогда не знал ничего хорошего. Я не знал, что правильно, и потому всегда поступал только неправильно. И все, что я не совершал, вело меня по дороге стыда и раскаяния. Мне нечем гордиться, потому что в мире нет ничего, чем стоило бы гордиться. Все цели, которые мы ставим перед собой, — это всего лишь туманные призраки. Все действия бессмысленны, как бессмысленна погоня за солнечными бликами, скачущими по земле».
«Бом… Бом-м-м… Бом… Бом-м-м…»
«За каждым обнадеживающим „да“, на самом деле всегда было и будет холодное и бездушное „нет“. Все проходит в пустых надеждах и безволии. Кто скажет: „Моя воля“, — пусть заглянет в уже вырытую для него могилу.
Воистину славная жизнь. Мерцание иллюзий. Самообман. Горе. Слезы. Совесть. Боль. Любовь. Жизнь. Страдания. Наслаждения. Смех сумасшедшего. Все обман. Ничего нет. Нет. Не будет. Никогда. Нет».
«Бом… Бом-м-м… Бом… Бом-м-м…» — негромко, но очень настойчиво.
«Горе мне, горе, потому что знал я только горе и ничего больше. Все разнообразие пережитого в действительности было лишь оттенками этого горя и ничем иным. Страданиям моим не будет конца. Ничто не принесет мне освобождения, потому что нет ничего, что смогло бы искупить все мои страдания. Как забыть их? А если нет возможности забыть, то как быть с ними дальше? Не поднимать глаз. Не поднимать рук. Не шевелиться».
И колокол разрывал мне душу на части.
«Я наивен словно младенец, но я младенец, несущий смерть. В родах я убил собственную мать, потому что у меня нет и не могло быть матери. Я играю со смертью. Я играю в смерть. Погремушки мои — черепа. Колыбель моя — кости. Сон мой — туман загробного мира. Кого увижу я во сне?
У меня нет выхода, потому что, куда ни пойду я, дороги эти приведут меня к одному и тому же концу. Что остается мне? Искать смерти? Так я и есть смерть.
Но что делать смерти, которая не может умертвить саму себя? Кто хочет стать смертью? Кто захочет НЕ ЖИТЬ вечно? Я все отдам, только придите и заберите этот холод из моей груди. Я отдам вам все. Только бы не знать того, что знаю я. Я хочу все забыть».
Я упал на колени и завыл. Рука из тумана стала гладить меня по голове. Я завыл еще громче — уж больно тяжела была эта рука. Очень ласково и настойчиво она добивала меня.
Я слышал сквозь собственный вой и траурный бой, как туман шепчет:
— Пора-А-А… Пора-А-А…
— Съедим его.
— Он наш.
— Пора-А-А.
Туман все шипел и шептал. Он все гладил и гладил меня по голове, стирая мое лицо. Руки тянулись ко мне со всех сторон. Я чувствовал их прикосновения. Туман обжигал меня словно раскаленное железо. Я слышал шипение своего тела от каждого такого прикосновения. Туман оставлял на моей матовой коже выжженные черные полосы.
Я терпеливо ждал, когда же эти руки прожгут мою грудь, чтобы растопить мерзкий холод внутри. В руках, неспешно меня поедающих, видел я свое спасение.