– Все еще сердишься?
– Там стариков убивают! И ты хотел меня туда сдать! Рассказал всем об этом!
Глупо спорить, если она верит всему, что передают по телевизору.
Денис просто пытается не думать ни о ней, ни о Костике, ни об Оксане. Просто поставить точку. Отрубить мысли хвост. Но эти хвосты без голов уже спутывают по рукам и ногам.
Сложно все. Мир глобальный – многоуровневый и многослойный. Все по-разному воспринимают информацию. Кто-то следит за скандалом вокруг «Часа откровенности», кто-то не следит. Передача продолжает выходить в эфир на центральном канале в обычное время. И только к концу недели звонит генеральный продюсер, Кирилл Сотников.
– Денис, здравствуй. Как тебя угораздило с мэрией связаться?
– Это не от них волна…
– Послушай, мне все нравилось. Если бы не нравилось, я бы тебя не покупал. В меру иронично, в меру критично, в последних выпусках – пустовато, но время такое, я сам понимаю. Ряды умных людей уже поредели, а дети индиго еще не выросли. И я в тебе уверен, Денис. Если ты справишься – будем сотрудничать и дальше, с моей стороны – все по-прежнему.
Ты сейчас скромничаешь и врагов не крушишь, я понимаю. Но начинает казаться, что боишься и отмалчиваешься. Смотри, что сделаем: на следующей неделе ток-шоу «Слухи» – о тебе. Соберутся, конечно, все гоблины. Но ты приедешь – пусть они в глаза тебе скажут, что думают по этому поводу. Маша под тебя подкорректирует, – говорит он о ведущей. – Ну, ты понял. Только держись уверенно и без мата. Прямой эфир все-таки. Я думаю, они и трех слов не свяжут, чтобы что-то членораздельно вякнуть.
– Спасибо, Кирилл Сергеевич…
– Брось. Никому из нас этот скандал не на пользу. И ты работай – выпуски пойдут в обычном режиме. Ты там снимаешь или уже расслабился?
– Снимаю.
– Вот и снимай. Я профессионалов из-за какого-то бреда терять не хочу.
Но не отлегло от души. Потому что «шоу» – не самый лучший вариант для Дениса. Ругаться придется, спорить, выслушивать обвинения и самому обвинять. Кирилл тянет в медийность, а Денис все четче понимает – не его это.
23. ВОЗНИКЛА СТРАШНАЯ ИЛЛЮЗИЯ.
И неожиданно Стефан звонит:
– Предложение еще в силе?
– В силе, только… Может, слышал?
– Что-то слышал. Завтра подъеду.
Снова Денис не может его узнать, когда тот приходит на запись – худые плечи гордо расправлены, голова вскинута, а бледное лицо покрыто испариной. Олег зовет гримеров. Денис смотрит растерянно на улыбающегося Стефана. Улыбка уже не ломкая, не кривая – очень открытая улыбка.
– Плохо выгляжу? – спрашивает прямо.
Денис пожимает плечами: не может врать.
– Я потом все вышлю на согласование. И если есть темы, о которых ты хочешь поговорить или которых избегаешь, давай заранее это…
Стефан отмахивается.
– Ты с ума сошел? Мне не нужны никакие согласования. Давай поговорим просто, а ты потом выкроишь то, что тебе нужно. Я тебя знаю и себя знаю – я уверен в результате.
Гримеры скрываются.
– Может, кофе? – Денис никак не может начать.
Олег наводит камеру на Стефана, пристреливается. Тот отказывается от кофе.
– Знаешь, меня в клинике так долго держали… Но только вышел – опять слег с пневмонией, и уже ясно, что до пластики не доживу. У меня иммунитет и был слабый. Спортом я не занимался, не моржевал, кросс не бегал, только работал, – он невесело усмехается. – Моя мать влюбилась в одного бизнесмена, у которого было совместное предприятие в Праге. Она тогда уборщицей работала, полы мыла в его офисе. Потом ради него моего отца бросила и сюда приехала. В школу я уже тут пошел. Он из нее просто леди сделал, никогда с тех пор она швабры в руках не держала. И все, что было раньше, пыталась забыть, вычеркнуть, даже язык. Но если мне до десяти сосчитать надо – я все равно по-чешски считаю, цвета и вообще все, что в детстве учил, только по-чешски помню. А отца почти не помню. Она говорит, что он был очень беден. Считай, что вообще его не было. А потом был чужой мужик рядом. Она его любила, и я должен был его любить. Я из дому ушел, как только мне пятнадцать исполнилось. И, знаешь, был уверен, что родины у меня нет, родных нет, и никто не поможет. Я много усилий приложил, чтобы и работать, и учиться, и книги читать, и в труппу пробиться – я все на это положил, все.
А когда пошло по накатанной, тоскливо сделалось. Это раньше кризис накрывал четко по графику – в сорок лет. А мне тридцать три было, и у меня такой кризис начался – мозги плавились и растекались. Потом отвлекся на клубы, на забегаловки, на тусовку – вроде легче стало.
Вот говорят, что болезнь – наказание, кара небесная. Но я не знаю, за что наказан. Я не чувствую за собой никакой вины. Я не делал ничего такого, чего не делали бы другие. Немного кокаина, немного водки, немного с девчонками повстречался…
– Правда, что застрелиться хотел?
– Правда, но не из-за самого диагноза. Ясно, что все смертны. Просто – на какое-то время – возникла страшная иллюзия, что у меня есть родина, есть близкие люди, им можно доверять, к ним можно привязаться, привыкнуть, даже зависеть от них, потому что они ближе отца, которого я не помню, ближе матери, которая вечно упрекает, ближе отчима, который всю жизнь меня ненавидел. Есть близкие люди, которые любят и не хотят меня изменить, просто любят. Но, знаешь, это только на памятниках выглядит искренне: «Помним, любим, скорбим. Родные и близкие», а в жизни вряд ли такое возможно. Где он, кстати?
Денис отводит взгляд.
– Уволился.
– Уволился... И тогда он тоже уволился. А ведь мы с ним не один пуд соли, не одну пачку денег, не одну девчонку… И верил я ему. А все моментально происходит: был близкий человек и вдруг шагнул в толпу посторонних и растворился. И на прощанье сказал что-то вроде: «Увольте меня от этого, не моя проблема». Я бы и не позволил ему сопли мне вытирать. Но не так же… Я понимаю, все понимаю – испугался, и жизнь дорога. Но я тогда точно в таком же положении был – думал, с кем, на ком влетел. Думал и придумать не мог…
– То есть у вас личная жизнь на двоих была? – насилу выговаривает Денис.
– Чисто на двоих не была, но на троих-четверых была. И я за него испугался, ужасно испугался…
– И чем закончилось?
– Ты же видишь, чем закончилось. Я валялся в клинике, а он один раз позвонил, чтобы попрощаться.
– А сам он здоров?
– Думаешь, он мне сказал? Нет. Я ничего не знаю. Честно говоря, он парень рисковый, и не я вовлек его во все это, а наоборот. И что мне теперь – отчет у него требовать? Справку? На дуэль вызывать? Судиться? Проклинать его? Да и неважно уже. Просто случилось горе, которое разделило.
Дениса тоже прошибает холодный пот. Никогда не сомневался в Костике. Нет, сомневался, но дня два, не больше. Это же Костик…
Стефан еще долго рассказывает о ролях в театре, с которым уже попрощался, но Денис слушает молча, никак не реагирует, не задает вопросов, думает о своем.
– Слышал, у тебя тоже проблемы? – спрашивает Стефан в конце их беседы.
– К… какие?
– Обвал заказных статей?
– А, это… ерунда. Это я разрулю. В пятницу ток-шоу на центральном…
– Так это в честь тебя «Слухи»? Мне как-то туманно объяснили, когда приглашали.
– А тебя зачем?
– Я теперь как свадебный генерал. Доживаю последние дни на публике, которой всегда сторонился. На похоронах тоже тусовка соберется, репортеры светских хроник. Даже в театре признают, что играл неплохо, а при жизни критики до костей грызли. Что ни говори, а хорошо быть покойником, хорошо, – Стефан словно вслушивается. – Шуршит слово «хорошо», а не помню, что значит. Наверное, смысл понятий уходит раньше, чем они сами. Вот такие дела, Дэн. Думаю, ты справишься. Это не для записи. Потому что человек ты хороший…
– Ты теперь знать не можешь, от тебя смысл понятий ушел. Да и раньше иллюзии у тебя были, – насилу усмехается Денис. – Страшные иллюзии…