По утрам он прислушивается к своему организму, трогает дрожащей рукой лоб, но так и не идет в больницу – откладывает. И Оксане нужно позвонить, но тоже не хватает ни сил, ни смелости. Температура будто бы в норме, но и у Стефана все начиналось бессимптомно.
Денис звонил ему после ток-шоу – слушал долгие гудки в телефонной трубке. Стефан не хочет обременять собой этот мир, он хочет уйти тихо и незаметно – уйти в телефонные гудки, в последние записи, в память бывших коллег.
Зато – совершенно неожиданно – в студии объявляется Макс Измайлов.
– А я наверх забегал, на «МузТВ», и к тебе вот заглянул…
Словно и не разливалось между ними море грязи, и не кричали они друг другу проклятия с разных берегов.
Макс лыс, блестящ, крепок, но видно, что Максу – пятьдесят пять, и семь из них – за колючей проволокой. Эти колючки всегда в его взгляде.
Падает в кресло без приглашения, тянется за сигаретой.
– Ну, как я тебя пропиарил? – хехекает миролюбиво.
– А что накатило на тебя? – спрашивает Денис прямо.
– И не спрашивай. Прости за наезд. Люблю ее. Кажется, последняя моя весна. Последняя. И обещал ей, что ни под кого подкладывать не буду и защищать буду – как долбанный рыцарь…
– Милочку что ли?
– Вот тебе странно, – кивает Макс. – Мне самому странно, а чувствую, что роднее, чем она, нет у меня никого и не было…
– А если ошибаешься?
– Не «если». Знаю, что ошибаюсь. Но не хочу этого знать. В последний раз такое, мне кажется… А ты так прошелся по ней – тупая, безголосая, продажная. А я же ее после корпоративов – никому, другие есть для этого… Дурак я, Денис, старый дурак…
– Сколько тебе этот Пичахчи стоил?
– Прилично обошелся. Но работает он цепко, мрачно. Он греко-татарин какой-то.
– Это все объясняет, – усмехается Денис. – Ладно, забудем…
– Рассосалось у тебя?
– Вроде того.
– А чего-то ты смурной…
– Да чувствую себя как-то… скверно.
– Стрессы проклятые! – соглашается Макс. – И пыли много. Дождей нет. Милочка на острова меня тянет, а мне, знаешь, так на дачу хочется – деревья молодые посадить, смородину. Не жил я никогда на земле, по-человечески. Теперь купил загородный дом, и стоит он пустой: тусоваться же надо, мониторить, пиарить, иначе рухнет все, уплывет прибыль, и вложенного не верну.
– Знаю, – кивает Денис.
– Ты приезжай как-нибудь – погостишь у меня. Бери своих и приезжай, – загорается Макс. – На речушку сходим, караси…
– Нет у меня «своих», сам приеду…
Макс спешно поднимается.
– Да, сложно со «своими». Когда тебя все знают, «своих» обычно не остается. Ну, спасибо, что… Уже пора карму чистить, сердце пошаливает, а тут лишний грех на душу…
Правда, пыльно в городе. Было пыльно в марте, было пыльно в апреле, а в мае совсем тяжело стало дышать. Денис старается больше работать и меньше спать, чтобы не видеть никаких снов о прошлом.
Олег неплохо справляется, но все равно Денис ловит себя на том, что следит за его работой придирчиво и ищет в ней недочеты.
– О Костике ничего не знаешь? – спросил все-таки.
Тот дернул плечами.
– По-моему, с Ревзиным кино снимают. Знаю, что в пустыню ехать собирались.
– Куда это?
– В Казахстан куда-то. Что-то о наркотиках. Экшен, короче. Целиком по нему.
Приключения, экшен, наркотики – это по нему. А по Денису – отрывочные ночи без снов, клиповый монтаж будней, фантомные боли отрезанных чувств. Все иссохлось.
Ждет худшего и не может дождаться. Лучше бы убил Шихарев. Но Шихареву мараться об это некогда. У него теперь другие дела – строить новый, как бы честный бизнес на месте старого – грязного и бесчестного.
– Мама, ну, как ты? Простила меня?
– Говорят, ты не знал ничего. Но я не верю!
Мама – не из тех, кто прощает. Для этого у нее слишком много обид накопилось – за все тридцать семь лет его жизни. Денису кажется, что нельзя все эти годы копить обиды – с той, самой первой, когда он запачкал пеленки. Но, значит, можно.
Есть ли смысл в непрощении? Денис легко простил Макса, и Шихарева, и греко-татарина Пичахчи, и оперную диву Арефееву, и нео-сектанта Рубакина, и футболиста Кравца, и бездарную Милочку Лебедеву, только вот Костика… К близким людям подходишь с совсем другой линейкой, угол зрения вымеряешь совсем другим транспортиром. Поэтому и нет прощения.
Нет прощения Костику. А ему нет прощения от матери. Нет прощения от Оксаны. Может, и не нужно оно ему. Может, без надобности. Он уже не собирает никакой картины из рассыпавшихся пазлов – тем более, фантастической картины – с огромными деревьями, добрыми животными и близкими людьми.
26. ТАК МОЯ МЕЧТА СБЫЛАСЬ.
Наконец, она звонит.
Денис ждал этого звонка и боялся его. И вот она звонит.
Он еще надеялся, что, может, чудом, этого не случится. Но она звонит.
И он уже не раз и не два подбирал слова, чтобы ответить ей, объяснить, но теперь накрывает телефон ладонью и прижимает его к столу. Под ладонью мерцает холодный свет – свет смертельного ужаса. Рука цепенеет. Пальцы сводит. Горло сдавливает спазмами.
Телефон замолкает. Денис успевает схватить воздуха до нового звонка. Звонок не медлит…
Уже вечер, и косые лучи врезаются в комнату. Высвечивают бледное лицо Дениса. Он уже слышит в трубке ее голос, но не может ответить – нужно еще немного времени. Времени, которого нет.
– Денис, извини, что я звоню. Просто не знаю, кому я могу… И если ты…
– Лучше приезжай.
– Я очень плохо себя чувствую.
– Поэтому… лучше приезжай. Нужно поговорить…
– Сейчас?
– Лучше сейчас.
«Лучше»… Как прав был Стефан, говоря о потерянных смыслах.
Денис ждет, как ждут расстрела виновные, осужденные, приговоренные справедливо и не заслуживающие помилования. Как ждут те, от кого в зале суда отворачивается адвокат. Как ждут те, кому мать никогда не скажет слов прощения.
Ждать приходится долго. Снова какие-то абстрактные, обтекаемые фразы тянутся в сознании, как скользкие дождевые черви, потом рвутся на фрагменты и сплетаются друг с другом. От этого рождаются еще более уродливые, еще более бессмысленные фразы, которые Денис пытается выстроить в полноценное объяснение. Но ничего полноценного не выходит.
Он идет в ванную, умывает лицо.
Солнце отзывает косые лучи из его квартиры. Оксана появляется к восьми вечера. Входит робко. Ничего не мелькает из прежнего – ни смешков, ни раскованных жестов. Она тоже бледна, напряжена. Волосы закручены сзади и передавлены заколкой.
– Как на работе? – спрашивает зачем-то Денис.
– Работаю, – она кивает. – Ты извини, что я… Просто очень страшно…
– Я знаю.
– Нервничала, конечно. Но это ладно, переживу. Насильно мил не будешь, – говорит она зло. – Но очень плохо себя чувствую. Жар, и голова кружится…
– Постой, Окс. Я сам хотел тебе позвонить. Я собирался…
Она умолкает.
– Зачем?
Нет ни одной фразы в голове – расползлись.
– Короче… нужно сдать анализы…
– Какие анализы?
– На ВИЧ.
– Кому нужно?
– Тебе. Ну, и мне тоже…
– Зачем?
– Оксана, короче говоря…
Но короче не получается. Не получается вообще…
– Ты знал? – спрашивает она. – Знал раньше? Это Костик, да? Это из-за Костика? Или как? Из-за кого? Когда?