Садится, потом встает.
– Как же… так неожиданно. И дома же узнают, мама… на работе… И как же… доживать? Как?
Снова садится и молчит.
– А я так любила тебя… Так любила, что это и должно было закончиться – как-то так, ужасно. А ты… был в больнице?
– Нет еще.
Денис рад, что объясняться не приходится.
– Значит, Костик, – кивает Оксана. – Но ты не злись на него. Потому что, когда любишь, нужно прощать… и тогда легче…
– Я думал об этом. Не могу простить, – Денис ловит обрывок какой-то мысли.
– Я же тебя могу…
Плачет она тихо. Просто слезы катятся, а глаза светлеют. Уходит боль.
– Поможешь мне… пережить все это? – шепчет едва слышно.
– Помогу.
– Не бросишь?
– Не брошу.
– Лучшего и не нужно. Так моя мечта сбылась. Ты есть, ты рядом, ты меня не бросишь. Я счастлива… Все так хорошо... Только голова очень кружится. Пойдешь со мной в больницу?
– Пойду…
Она не тяготит, ее тихие слезы не тяготят.
– Останешься? – спрашивает он.
– Нет. Нужно одной побыть. Успокоиться как-то. В парке погулять.
– Поздно уже.
– Мне не страшно, – говорит она с улыбкой.
Нет дерганности, нет хаоса, нет земного притяжения. Есть прозрачная невесомость – без мыслей, без ожидания, без надежд. Светлое и печальное пространство, в котором не звенят телефоны, не хлопают двери, не капает вода. Все замерло, припорошенное весенней пылью.
Глобальный мир отдыхает. Информация свернулась в кольцо, как коварная змея, уставшая от охоты на простаков. Спит Интернет, спят телефонные сети, замерли на недочитанной странице электронные книги. Где-то по темному парку идет девочка – чувствует себя сильной и бесстрашной, счастливой и уверенной. Не помнит ни веселых, ни печальных дней своей недолгой жизни, помнит только переполненные болью глаза человека, который сказал ей «не брошу».
27. МОЙ СЫН НЕ ТАКОЙ.
Не одни они такие.
Поначалу Денису казалось странным, что никто не удивляется. Но разве удивились бы в салоне красоты, если бы человек пришел подстричься? Разве удивились бы в ночном клубе, если бы кому-то вздумалось потанцевать? Конечно, в больнице его узнали. Посмотрели внимательно на Оксану. «О, у вас серьезные планы!» – «Возможно». Это цивилизованно, современно – подтвердить взаимное доверие и готовность создать семью медицинскими справками с треугольными печатями. Удивительным, наоборот, было бы обойтись без этих справок.
– Серебристые звездочки перед глазами, – сказала Оксана, сдав кровь.
Запахло нашатырным спиртом. Вышли на воздух.
– Ты куда теперь? – спросил он.
– На работу.
– Я тоже.
Словно семейная пара, пережившая многое.
А на работе смотрел в окно студии и курил – выдался день без съемок. Потом позвонил Оксане.
– Ты только не волнуйся. Я уеду ненадолго.
– Я не волнуюсь.
Сел в двухэтажный пригородный автобус, потекла дорога за окнами, стали разворачиваться поля, побежали чахлые лесополосы.
Автобус шел долго, останавливался на станциях, затаривался газетами, минеральной водой и чипсами. Все вокруг хрустело, шипело, шевелилось и казалось очень живым.
Денис пытался вспомнить какие-то автовокзалы, узнать какие-то приметы местности, но ничего не помнил и не узнавал. Родной город встретил его гримасой подчеркнутого безразличия – зевнули ворота, блеснула табличка, замаячило ветхое здание автостанции.
Он мог ехать автомобилем, но ему хотелось именно так проделать свой путь в обратном направлении. Шел пешком до родительского дома теми же улицами, по которым гонял в детстве на велосипеде, мимо футбольного поля, где когда-то допоздна пропадал с мальчишками. Шел пешком налегке – не чувствуя ни гнета багажа, ни гнета времени, ни гнета болезни. В душе растекалась прежняя спокойная провинциальная скука, вытесняющая тревожные мысли.
Толкнул калитку и вошел во двор. Тот же забор, только немного покосился. Тот же дом, только немного потемнел. Залаял незнакомый пес, не признавая в нем того, кому можно доверять.
– Кто? – мать вышла на крыльцо, сделала к нему шаг и замерла. – Денис? Сыночек!
Это по телефону сложно понять, сложно почувствовать. А взяв за руку, намного проще.
– Замолчи, Малыш! Это же Денис.
Пес облаивал Дениса отчаянно.
– Случилось что-то? – спросила мама.
– Нет, ничего не случилось. Я на несколько дней всего. Соскучился…
Мама не красит волос и носит косыночку, как бабушка. Это как-то неприятно кольнуло.
Дома время течет иначе. Это то самое законсервированное время, которое он торопил в детстве, чтобы поскорее вырасти и уехать. Теперь Денис не торопит замедленное домашнее время. Сходили с матерью на кладбище, убрали могилу отца – умершего одинокой смертью, брошенного той, ради которой он бросил их, не покаявшегося, не прощенного. Она убирает здесь каждый год и хранит обиду в своем сердце – за такой же высокой оградой. И обметать надгробные плиты, и вспоминать о нем – одинаково больно.
– Разве ты совсем не умеешь прощать? – спрашивает Денис.
– Умею. Но для него – нет у меня прощения.
– А для меня?
– Много всего про тебя рассказывали, – она качает головой. – И я всем говорила: мой сын не такой.
– А теперь… веришь им всем?
– Не верю. Чувствую, что случилось у тебя что-то, а ты жалеешь меня и не признаешься.
– Нет, ничего не случилось.
Денис возвращается назад, и путь этот кажется ему легким, как полет по воздуху. Теперь он узнает все станции, и поля, и лесополосы. И, значит, это его единственно возможный путь в единственно верном направлении – к центру персональной галактики.
Цветут сады. Денис любуется из окна автобуса на яблоневые деревья и почти не замечает шуршания газет вокруг.
Неожиданно звонит Ветвицкая:
– Дэн, привет. Не очень отрываю? Разговор к тебе есть – на сто миллионов дойч-евро-фунтов-стерлингов. Ну, почти. Мне в холдинг нужен надежный человек – директор направления и при этом толковый редактор. Я за ценой не постою. У тебя там шумно. Хорошо было бы не по телефону поговорить. Если сама идея тебя не отталкивает…
– Не отталкивает, а привлекает, – усмехается Денис.
– Мы учли твою занятость, телевидение. Подобрали очень хорошую команду – люди рады возможности у тебя учиться.
– Но…
– Не отказывайся, Денис! – просит Ветвицкая. – Нужно встретиться, все обсудить.
– Да у меня со здоровьем плохо, – пытается объяснить Денис.
– Нашел, что придумать! – смеется она. – Не хочу даже слушать. В общем, увидимся. Да, кстати, на похоронах Матейко будешь? Там и поговорим.
– Когда..?
– Во вторник.
– И кто там… обычная тусовка?
– Вечно ты со своей иронией! – хихикает Ветвицкая. – Соберутся только близкие. Скромно проводят. Короче, там и пересечемся – на банкете.
Она прощается, а Денис продолжает смотреть на цветущие сады за окном автобуса. Это в городе пыль, а за городом – чисто и ясно. Макс, может, карасей ловит. Стефана хоронят. Оксана на работе. Костик в пустыне кино снимает. Все на своих местах, а потерянный смысл слов никак не вернется.
28. Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ОКСАНА.
Грандиозная тусовка. С речами и бумажными салфетками. Одноразовые речи, одноразовые салфетки. Все добром вспоминают. Денис обходит гроб кругами, как можно дальше. И вдруг натыкается в толпе на Ревзина. Сашка Ревзин – уже не «молодой» режиссер и не «подающий надежды». Он уже и подал, и оправдал, и дальше гонит в том же темпе.