— Буду говорить, — после короткого раздумья сказал Андрис Грибовас. — Только оформите как чистосердечное признание. На мне крови Бруно нет.
— А кто же из вас убил его? — Лацис и сам не ожидал, что его случайно высказанное предположение окажется правдой.
— Гуннар его пристрелил. Чтоб не мучился. Он и так был почти покойником. После аварии. Да там и санитар мог… — Андрис, похоже, проговорился и прикусил язык.
— Откуда он, этот санитар? — равнодушным голосом спросил Лацис.
— Какой?
— Который мог, по-вашему. Он — из какой больницы? Фамилия, имя, кличка?
— Да он санитар и есть. Из больницы. А какой, я не знаю, у нас не спрашивают. А зовут Петрис, фамилии тоже не знаю. Санитар, такое погоняло.
— И что он мог, по-вашему? Вы сейчас сказали, что он мог, так что он мог, в конце концов, ну?
— Убрать труп.
— Убрал? И куда?
— Должен был, не знаю… Мы потом за режиссером этим поехали.
— Откуда он должен был «убрать труп»?
— Ну, от шефа. Из Кемери… — и опять «прикусил язык» Андрис.
Впрочем, следователь уже понял, что делает он так намеренно, вроде бы нечаянно проговариваясь. Будто бы его к стенке прижали и выхода другого не оставили. Перед кем играет? Перед своими? Так у них своя «почта» работает.
— Адрес назовете или тоже «клещами вытягивать»? — следователь усмехнулся.
— Тогда мне — крышка, свои же и уберут.
— Так они и без того будут пытаться убрать. А вот нам придется думать, стоит ли мешать им? Не знаю, не знаю… Ну как хотите, я ваши сведения уточню у Яна. Или у Гуннара. Когда им станет известно, что вы уже «запели», и тем самым «заложили» их, сами ведь прекрасно понимаете, они постараются вас опередить. А что, для них — вполне резонно, — равнодушно закончил он.
— Ладно, скажу, — после коротких, но мучительных раздумий сказал Андрис.
Как ни присматривалась Ирина к Инге во время их позднего обеда, почти ужина, если говорить о времени, не совсем понимая причину ее весьма «хмурого» настроения, оснований для подозрений в очередных Шуркиных «фокусах» она не находила. И вынуждена была, наконец, спросить напрямик: что у них случилось?
Турецкий, обрадованный, некоторым образом, тем, что, пока они возвращались домой Инга успокоилась и больше не проявляла откровенных притязаний на его «супружескую верность», и сам смог объяснить плохое настроение женщины впечатлениями от очной ставки. Об этом и сказал, добавив, насколько мужественно и почти профессионально грамотно она вела себя в кабинете следователя и наголову, в пух и прах, разбила все доводы и возражения режиссера. Инга за все время рассказа лишь раз подняла голову от тарелки и быстро взглянула на Сашу — ах, как она хорошо умела это делать! — и во взгляде ее Турецкий поймал благодарность. Подумал при этом, как бы не переборщить, а то все начнется сызнова. Но Инга не сделала даже намека на какие-то потуги в этом направлении…
Затронул он и калининградскую тему, объяснив, что местным коллегам будет очень нелегко выйти на тамошних поставщиков. Другая страна, дипломатия, политика… Ирина, естественно, спросила, что он намерен предложить им? Хорошо зная супруга, она могла предположить, что раз уж он взялся помогать, то теперь не отступит от своего, характер не тот. Значит, ожидаются новые осложнения… А ведь так хорошо шло… Нет, она не осуждала Шурку, она просто устала от его активности. Как он однажды заметил, «неавторизованной активности». Термин, пришедший из «госбезопасности» и никогда не поощрявшийся, скорее, наоборот, звучал как обвинение в нарушении определенных норм. Но сколько ни говори, ему — нипочем! Увезти б его в Москву, подальше отсюда, но в глазах мужа Ирина наблюдала решительность, а не усталость или желание спустить дело на тормозах.