– Сафира уже тасует, – шепнула она. – Видите?
Нерис, привыкнув к обстановке, сняла капюшон и разглядела очертания сгорбившейся над столом девушки. Второй стул был свободен. Огонек высвечивал драгоценные камни, оплетающие венком голову гадалки, но лицо ее скрывалось в тени. Стул визгливо скрипнул, когда Нерис села, и Сафира выронила карту из колоды.
– Тсс! – тут же зашипела Инес, усадив на стол урчащего кота. – Ничего не спрашивайте.
– Ничего не спрашивайте, – повторила гадалка и накрыла карту краешком черной скатерти. – Возьмите еще одну.
Пыль и кошачья шерсть закружились в пятне света, когда Сафира вытянула вперед руку с длинными ногтями. Нерис, доставая из середины колоды карту, думала только о том, как бы избежать царапин. Кот продолжал урчать, но поглядывал на нее с тревогой и загораживал весь расклад. Старейшина Инес склонилась над плечом гадалки и с улыбкой подвинула свечу подальше от себя.
Когда Танаис брала в руки карты, все ощущалось столь же таинственно, но в тысячу раз менее странно.
– Ты здесь? – спросила Нерис, прервав слегка затянувшееся молчание.
Внимательный взгляд Сафиры на миг блеснул в темноте, потом опустился к картам, и она изрекла торжественным полушепотом:
– Я вижу любовь…
Нерис вздохнула так тяжело, что почти потушила свечу.
– Ты видишь синяк у меня на шее. Не тяни кота за хвост. У него все равно нет хвоста. Я пришла узнать, что с моей дочерью.
Старейшина Инес щелкнула над огнем костлявыми пальцами. Кот спрыгнул со стола. Расклад исчез. Сафира, снова тасуя колоду, бормотала себе под нос:
– Басти, Басти, славный веснушчатый котенок. Сядьте подальше. Вы не должны видеть карты.
– Это еще почему? – напряглась Нерис.
– Вы ее мать. Вы решите, будто вам лучше знать, что они означают.
– Полшажочка, – ласково попросила старейшина.
Нерис закатила глаза и отставила стул назад. Сафира выложила на стол первую карту и сказала:
– Она жива.
– Я знаю. Иначе не сидела бы здесь.
Скатерть опять зашуршала. Воск густой слезой капнул на золотую подставку и мгновенно застыл.
– Молоко сладкое, кровь соленая, – заговорила гадалка, подставив отсвету камень на своем виске. – Вода речная, вода морская. Пока ей страшно, она тянется к тому, что привычно. Хотите вернуть дочь – найдите ее прежде, чем она перестанет бояться.
– Так скажи мне, где она! – прошипела Нерис, прижав ладонь к груди, чтобы удержать внутри сердце. – Что я должна делать, чтобы ее найти?
Сафира достала карту, но старейшина мягко собрала в руку расклад и зажгла от дрожащего огонька вторую свечу. Кот прыгнул на колени к гадалке, уселся в горделивую позу, и его желтые глаза отразили яркий свет. Нерис сделала глубокий вдох и выдох. Бесполезно грозить провидицам, говорил дядька Циллар. Они всегда знают кого-то пострашнее тебя.
Старейшина Инес поставила третью свечу и сказала:
– Когда Танаис гадала юным берстонкам – и той, что теперь у вас на шее, тоже – она советовала им одно: смотреть, слушать и сомневаться. Это хороший совет. Сафира не даст вам лучшего.
Нерис пересчитала пальцами спрятанные под одеждой Корни и покачала головой. Она только тем и занималась в последнее время: смотрела в глаза разведчикам, слушала их донесения и сомневалась в правдивости каждого слова, потому что все это звучало слишком дико для правды.
Ей докладывали о странном затишье в прибрежных лесах – потом выяснилось, что большая часть зверей там погребена в собственных норах, а мертвые птичьи гнезда давно разорены. Хранителей находили повешенными вверх ногами или замечали живых-здоровых в стане врага. Фаррас же словно чуял, что в разведку посылают сампатов, и искусно прятался от них за забором из смуглых туловищ. Или он так изменился, что его не узнать.
Один раз лазутчики вернулись бледные, лиц на них не было – так потом сказали Нерис. Они видели приставшие к берегу плавучие крепости, две или три, большие, кажется, отколовшиеся от основных сил, и эти крепости выли утробными голосами, а гинават, собравшись в круг на морском песке, слушали вой, как музыку.
Рассказы повторялись, поэтому им приходилось верить, как и удручающим сведениям о численности чужаков и предателей. Уже по первым столкновениям стало ясно, что битва, к которой так долго готовились обе стороны, будет кровавой настолько, чтобы окрасить воды. Восточнее Хасбаая текла река, впадающая в море – значит, вот они, те самые воды. Теперь уже каждый шаг мог оказаться последним перед решающей схваткой, где все будут стоять насмерть.