Отец кивнул. Нерис толкнула его вперед, на тропинку. Руки еще чесались после боя, ноги еще тряслись, голова была совершенно пустая, а сердце толкалось в животе. Клятая роща казалась бесконечной. Время как будто путалось в здешних ветвях.
Оно остановилось, когда Нерис вслед за Коотисом вышла на большую цветочную поляну.
Здесь было как в Хасбаае, только вдруг ожившем и стряхнувшем каменную крошку. Гнедая кобыла лежала в невысокой траве и принимала из детских рук яблоки. Басти хихикала каждый раз, когда с губ Варежки капала пенистая слюна, и не замечала ничего вокруг, пока не захрапел узнавший подругу Имбирь.
Сердце переварилось в желудке, как плотный ужин. У Нерис подкосились ноги, но она упала на колени только посреди поляны, когда дочка крикнула:
– Ой!
И засеменила навстречу.
Басти, самая теплая, самая родная на свете, уронила яблочную дольку ей за шиворот, пытаясь обнять покрепче. Конечно, она узнала ее. Как могло быть иначе. Только так и должно быть – сидеть здесь, прижимать дочку к себе и все плохое заталкивать в далекое прошлое.
– Не плачь, мама, – сказала Басти.
– Не буду.
Нерис расцеловала ее и потом стирала с веснушек собственные слезы.
Варежка поднялась на ноги, когда Модвин, переговариваясь с Коотисом, под уздцы подвел к ней Имбиря. Басти, раскрыв рот, проследила за ними взглядом, а потом ткнула пальцем и спросила:
– А кто это?
– Это Модвин, – объяснила Нерис. – Он мой муж.
Басти задумчиво сдвинула брови.
– Это хорошо?
– Очень хорошо.
Дочка осталась довольна ответом и предложила разделить пополам последнюю дольку. Нерис, дожевав, еще раз поцеловала маленький лоб и взяла Басти на руки. Коотис сел верхом на Варежку, Модвин погладил Имбиря по шее и посмотрел на Нерис. Она прижала дочь к груди, положив голову ей на плечо, и произнесла одними губами:
– Я люблю тебя.
Модвин улыбнулся, подвел коня поближе, а когда Нерис усадила маленькую царевну на луку, сказал:
– Здравствуй, Басти.
– Здравствуй, – вежливо ответила она и вдруг, встрепенувшись, воскликнула: – Бабушка!
Мать прискакала на лошади Ясинты, у седла которой болтался привьюченный ящик. Нерис вздохнула, подумав, что теперь, пожалуй, можно будет с полным правом его открыть: настало время царице хаггедской надеть наконец свою корону.
Глава 10. Дом
Единственным морем, которое видел в своей жизни мастер Алеш из Тарды, было море крови, разлившееся под операционным столом.
Банщица Улька пыталась все это вытирать, но из разодранной голени очередного раненого хлестало так, что у красного с головы до пят Фабека, мечущегося туда-сюда по палатке, в определенный момент захлюпало в ботинках. Подмастерье протянул бинт. Алеш остановил его жестом, нависнув над столом, потом кивнул рослой банщице Марте, и та вместе с еще одной крепкой подругой вынесла тело вон. Бинт послушно вернулся на место – ждать того, кому сможет помочь.
«Что ж, снова здравствуйте».
Лекари Ильзы Корсах уложили на стол безусого юнца с вытекшим глазом.
Насколько мог судить Алеш, дела на поле боя шли так себе. Строго говоря, дела пошли так себе задолго до того, как войска владыки вступили в этот бой. Например, до Нагоски они не доехали. Люди Фреток оставили южный берег, когда на него высадилась настоящая тьма чужеземцев, и отошли под защиту стен ближайшей крепости – ждать подмоги. Отто принялся тереть оба виска, услышав эти новости, и Алеш молча полез в сумку за настойкой – он тоже там присутствовал, докладывая об успехах в борьбе со злоупотреблениями.
«Злоупотребление – это вообще, кажется, синоним войны».
Пару старостоличных мастеров лишили званий за торговлю порошком от чумы, который в силу определенных дурманящих свойств использовался покупателями отнюдь не по назначению. Покупателей этих приходилось порой заталкивать в сарай в первой попавшейся на пути деревне, подпирать дверь бочкой и двигаться дальше. Ремеш предлагал всех сразу вешать, но такие меры отложили на крайний случай.
«С самого утра у меня теперь один сплошной крайний случай. Фабек, еще бинт».
Алеш раскрыл ладонь, все пальцы вместе – это и означало бинт. А если, например, мизинец и безымянный подняты – нитка с иголкой. У них с подмастерьем за полдня стихийно сложилась система немых обозначений, когда стало ясно, что под грохот пушек, вопли раненых и гавканье уставших коллег проще объясняться жестами, чем словами.
Перебинтованный в трех местах безусый юнец учтиво помог банщицам переложить себя на носилки, двигаясь, как гусеница.
Его тут же вытащили из-под навеса – это был скорее навес, чем палатка, потому что две противоположных стенки целиком свернули и закололи наверху, – Улька протерла стол, выжала темно-коричневого цвета тряпку и отпрыгнула в сторону с пути других носилок. Изголовье держал Ремеш, изножье – мастер Самек, известный также как академик Слива, а распластался на отрезе ткани стонущий Марбод Раске. Он лежал лицом вниз с двумя торчащими из-под колена стрелами, поэтому Алеш узнал его только по маленькому росту и аккуратности, с которой двигался лекарь лучезарной госпожи.