– Ну, я вернулся, – выдохнул брат в плечо. – Задушишь, Алеш…
В большом зале Кирты им обоим было нечем дышать.
На памятную трапезу собралось не так уж много людей, но снаружи царил поистине летний зной, а посреди помещения разместили жаровню, где традиционно сжигают одежду умерших. На скамейке в углу сидела пожилая батрачка, баюкающая на коленях три темных свертка. Главный палач Гинек Дубский вполголоса беседовал с племянником. Прислонившийся к стене Венцель изо всех сил пытался сделать отсутствующий вид.
«Никого из нас сейчас не должно здесь быть. На столах всегда должны стоять детские угощения. Мы должны были собраться по любому другому поводу».
Когда дверь зала тихонько закрылась за управляющим, бережно несущим в руках наполненный деревянный кубок, разговоры стихли. Все присутствующие собрались вокруг жаровни на почтительном расстоянии, чтобы языки пламени, которые будут пожирать дорогую ткань, случайно кого-нибудь не облизали. Алеш стоял ближе всех, прямо напротив Отто, поднимающего кубок, и чувствовал, как ползет по шее капля пота.
– Я помню тебя, Конрад из Тильбе, – заговорил владыка и сделал глоток вина. – Я помню тебя, Лотар… – Голос Отто сорвался, и мастер Дитмар вдруг вежливо похлопал его по спине. Владыка выпил еще и продолжил: – Я помню тебя, Итка из Кирты…
«И Гашек. Вы подарили мне семью. Спасибо».
– Неприкосновенна земля курганов ваших, – сказал Отто, глотнув из кубка, и выплюнул вино в жаровню. – Да примет она дух ваш, как приняла тела ваши, ибо живые отвергли вас.
«Вранье. Пусть даже это значит, что я уже не живой».
Господин Тильбе вылил под ноги все, что оставалось в кубке, и бросил его к нарядному синему платью и двум детским рубашкам. Борек протянул владыке зажженный факел. Алеш сжал в кулаке кожаный узелок. Огонь загорелся, и пока одежда и кубок обращались в прах, кровавое дерево впивалось в ладонь, уже не способное оставить занозу.
На трапезе Еник предложил Алешу выпить просто холодной воды, и Ремеш тоже к ним присоединился. Столы были щедро уставлены вкусной едой, но вся она пахла гарью. Когда принесли свежие фрукты, которыми по традиции следовало заедать печаль, и еще пару кувшинов вина, на этот раз – сильванера, Лисенок тут же налил себе целый кубок и плюхнулся рядом с Алешем.
Они помолчали, потом звякнули ободками, выпили и помолчали еще. Венцель глухо кашлянул и спросил полушепотом:
– Ты очень ее любил, да?
Алеш повел плечами, ощутив резкую боль в ребрах, устремил взгляд в потолок и глотнул воды.
«“Очень” – слишком простое слово. Один раз в жизни, и то не в каждой, бывает такая любовь».
Он отставил кубок и кивнул.
– Я тебе соболезную, – сказал Лисенок.
– Спасибо.
– Ты знаешь, я мало чего хорошего могу сделать пьяный, но трезвый – всегда к твоим услугам.
– Взаимно, друг, – ответил Алеш. – На всякий случай трезвей почаще.
Венцель горько усмехнулся и выпил сильванера.
– Явно не сегодня.
«Я был точно таким же, пока ее не встретил».
Оставалось надеяться, что Лисенку однажды по-своему повезет.
Только Алеш с трудом дышал в этом просторном зале и не мог найти в себе сил на что-то надеяться. В каждой тени ему мерещился янтарный блеск – вот сейчас скатерть задрожит, и окажется, что это на самом деле подол нового платья Арники. Она всегда присутствовала в большом зале, когда Алеша в числе прочих приглашали на какое-нибудь застолье. Он еще не бывал здесь без нее.
– Мне тоже кусок в горло не лезет, – сказал Отто, и Алеш только теперь заметил, что он рядом. – Иди на конюшню. Я соберу пепел и догоню.
Эту часть обряда принято проводить на следующий день после трапезы, но им обоим было уже все равно, как там принято.
Путь до погоста у Старой Ольхи занял совсем мало времени, потому что мчались галопом, и лошадь даже не пыталась при этом выбросить Алеша из седла. Парчовый мешок на поясе господина Тильбе по дороге болтался из стороны в сторону – больше всего на свете хотелось забрать у него этот мешок. Отто отдал его сам, как только они спешились, и отошел стреножить лошадей. Молодая ольха, зеленая, как невеста, шепнула приветствие налетевшему ветерку.
«Теперь мы снова все вместе».
Алеш развязал мешок. Пепел скользил между пальцев и будто оставлял на коже след седины. Все разлетелось над древней землей и медленно растворилось между ней и палящим солнцем – только последнюю горсть Алеш зажал в руке. Он встал на колено перед тремя курганами и коснулся могилы Арники, раскрыв ладонь, которую пощекотали короткие стебли молодой травы.
«Земля, трава и пепел – вот и все, что осталось».
Только их Алеш мог чувствовать. Тоска, гнев и даже боль теперь шуршали в верхушке колдовского дерева. Ясно было, что они вернутся, стоит лишь встать на ноги, но до тех пор внутри обосновалась спокойная тишина. Конрад и Лотар молчали. Алеш так же молча, как и при их жизни, продолжал любить своих сыновей. Арника молчала. О любви они с Алешем успели сказать друг другу все, что хотели.