– Нет, все хорошо. Но есть уже очень хочется.
Он поднялся и учтиво предложил Ветте руку. Она, родная кровь госпожи Итки, чьим именем десять лет называли любимую женщину Алеша, улыбнулась и аккуратно обхватила его за локоть. В письмах Бланка рассказывала, что сестры иногда играют в госпожей. Чинно взявшись под руки, как отец и дочь появились бы при дворе, Алеш и Ветта пошли на запах разогретой каши.
Стены – всего лишь стены, пока внутри не звучат знакомые голоса. Со временем Алеш привык называть эти стены домом, потому что в них жила его семья.
Эпилог 1. Они не тешили свое тщеславие
Открытый перелом – это, надо сказать, зрелище не из приятных. То, что должно быть целым, порвано, белое превратилось в красное, а верная опора, правая нога, оказалась теперь лишь бесполезной обузой. «Как некрасиво», – с досадой подумал Мескер, разглядывая свою рану. Он просидел, в упор на нее пялясь, уже достаточно долго, чтобы свыкнуться с болью и вернуть себе способность думать.
Солнце, луна и звезды, на которые Мескер сто лет уже не смотрел, ему свидетели: тут действительно было о чем подумать.
Да и обстановка казалась располагающей: полумрак глубокого подвала плавучей крепости, скрипы, качка, запахи… По ночам, когда большинство смуглых разбегалось по углам, можно было полазать по ящикам и бочкам в поисках снеди, лишний раз поразиться размеру пустой железной клетки, пузырем торчащей во чреве этой громадины, а еще послушать неразборчивый шепот.
Мескер всем этим занимался, пока ногу не сломал. Неразборчивый шепот был самой интригующей частью его досуга. Точнее, шепот вскоре стал сравнительно разборчивым – Мескер с детства ловко подхватывал чужую речь, но в этот раз, конечно, слегка не доставало перевода. Молодой человек, который носил высокие сапоги и зачесывал назад черные волосы, почти каждую ночь прокрадывался в темный угол, садился на колени, сжимал кулаки и долго бормотал под нос. Всякий раз его речь заканчивалась отрывистым: «Ртув», – а перед тем мужчина последовательно обводил кончиками пальцев закрытые глаза, уши и губы.
Наблюдать за ним было весьма увлекательно – гораздо интереснее, чем грызть сухари в одиночестве, – и на всякий случай Мескер тщательно запоминал слова. Перед ним стояла очень непростая задача: когда громадина наконец пристанет к берегу, освоиться среди всех этих лающих загорелых людей. Мескер не ждал, конечно, что ему будут там рады – с чего бы? – но уже ни в Берстони, ни в Хаггеде не чаял найти себе места. Он изъездил все по обе стороны границы, а теперь, когда граница стала условной, негде было больше прятаться от своего прошлого.
Однажды, когда Мескер прятался от своего предположительного будущего, ворчащего приглушенным голосом, вместо привычного последнего «куплета» вдруг послышался сдавленный всхлип. Смуглый вцепился в толстую кожу высоких сапог и, уткнувшись лбом в колени, почти беззвучно заплакал.
Мескер был очень удивлен, и кожа у него на лбу пошла такими узкими буграми, как всегда, когда он поднимал брови. Он часто видел это в своем отражении в воде, потому что, будучи еще мальчишкой, часто говорил с водой.
Однажды вода ответила.
Это было где-то через месяц после того, как деревенские дети в последний раз подстерегли Мескера у колодца. Они постоянно выдумывали новые способы показать изгою, что он изгой, словно кто-то нуждался в напоминании, но в тот день все закончилось не так, как обычно. При одном из парней была ручная галка, которая всегда наблюдала за избиениями, сидя на жерди, и вот эта самая галка в разгар потасовки вдруг вцепилась хозяину в космы на затылке. Парень заорал, когда острый клюв вонзился ему в темечко. Он продолжал орать, а Мескер чувствовал, как кровь на языке поразительным образом меняет вкус – ведь до тех пор приходилось глотать только собственную.
Растил его старый дед, отец матери и дядьки Саттара. Дед не знал других способов общения с мальчиками, кроме рукоприкладства. Сложную историю своей семьи Мескер собирал по кусочкам, и кусочки эти были как мясо вокруг сломанных костей. Сам он помнил только, что мать умерла зимой, а отец – сразу после нее, и могила была очень скользкая. Дед постепенно сбрендил, принялся беседовать сам с собой, и Мескер занялся тем же самым, только глядел не в стену, а в соленую воду озера, у которого стоял их дом.
Галка спокойно клевала семечки с ладони, а илистая жижа у берега в очередной раз выслушивала, что и как случилось у колодца. Мескер гордился собой, наверное, впервые в жизни, и потому рассказывал историю по кругу. Галка, должно быть, выучила ее наизусть, но возня с птицей уже потихоньку наскучивала, так что мелькающая в траве шкура новой подруги, любознательной соседки-выдры, казалась все более привлекательной. Как только Мескер влез в нее и нырнул под воду, чувствуя себя почти неуязвимым, он услышал в собственной голове женский голос, который тихо приветствовал его по имени.