Это было жутко. Мескер сходу решил, что сошел с ума по примеру деда, и умершая мать таинственным образом поселилась у него в мыслях. Он мигом отполз от воды, взрыв пятками влажную землю, и помчался к дому. Галка улетела прочь. Выдра пару раз жалобно тявкнула вслед.
Мескер залез внутрь полуразобранной холодной печки и измазал сажей уродливое лицо. Дед принялся ругаться во весь голос, когда кто-то чужой переступил порог, и чем тише становились крики, тем глубже в сердце проникал страх. Женщина вошла в дом. Ее голос был настоящим. Она знала имена всех, кто здесь когда-то жил, и просила Мескера ей довериться. Он не мог представить, что это такое – довериться, пока не увидел ее лицо.
Все крошечные изъяны, что были в ней, лишь делали Танаис красивее: морщины в уголках глаз, росчерки шрамов, капельки дорожной грязи на виске. Изгой без раздумий умер бы за одну ее улыбку, и она улыбнулась ему – ласково и тепло. Дочь царицы взяла мальчишескую ладонь в свою и лучше бы совсем никогда не отпускала. Мескер шел рядом с Танаис по деревне, боясь вздохнуть и спугнуть застывшую вокруг тишину, и все еще не чувствовал себя частью маззанского племени – только если прежде он был далеко в стороне от сородичей, с того дня сородичи стали ниже его.
Пещера, где избранных мальчиков запирали на три года, чтобы подготовить к обряду, который не проводился уже несколько поколений, обычно изрыгала заносчивых бесполезных олухов. Прежде чем завести Мескера внутрь этой пещеры, Танаис шепнула ему на ухо: «Учись хорошо. Я уже слышала голос, который тебя призовет».
Разумеется, он не знал тогда, что призыв означает смерть. Три года мужчины учили Мескера говорить с деревьями, а женщины – драться с людьми. Старейшина Инес, прячущая за напускной веселостью полное безразличие к чувствам других людей, невзначай и немного раньше времени сообщила мальчикам, что ждет их после обряда. Один из учеников тогда попытался спастись бегством и сорвался с отвесного склона Шипа. Гадалка сказала, что этому юноше просто не суждено было исполнить почетный долг. Мескер смотрел на изломанное тело и думал: «Ну да, пожалуй». Тогда мысль о смерти казалась ему притягательной: что бы с тобой ни делали, как бы ни костерили, тебе уже наплевать. Мертвеца не обидишь. Поэтому Мескер завидовал тому, кого хоронил.
Завершив обучение, он узнал, что после приезда Танаис дед обрел рассудок и вскоре умер. Некому было искренне гордиться лучшим учеником старейшин. Эти-то изображали гордость, потому что на тайне обряда держалась хоть какая-то значимость племени вырожденцев, с радостью встречающих достойную гибель самых отважных своих представителей.
Мескер шел рядом со старейшиной Инес по деревне, жители которой, совершенно чужие люди, за спиной обсуждали его, как раньше, только теперь делали это шепотом. Наставница подарила лучшему ученику свой нож и отвела к конюшням, где ждала красивая рыжая кобыла – подарок царицыной дочери. Мескер подумывал сесть верхом, наклониться пониже и вспороть старейшине Инес горло ее же оружием, но умная лошадь осадила неопытного наездника. Он воспринял это как знак оставить маззанов их тупиковому безумию. Перед Мескером открылись все дороги: по традиции племя изгнало его на три года, чтобы он вернулся познавшим жизнь, которой однажды придется торжественно пожертвовать.
Многие не возвращались из этого путешествия – зачастую, скорее всего, по собственной воле. Просто не царицына дочь Танаис отводила их к подножию Шипа.
Мескер слукавил, сказав Нерис, что из пещеры старейшин поехал куда глаза глядели. Он сразу же отправился прямиком на запад, рассчитывая, что в далекой Берстони с ее иными традициями к человеку с расколотым лицом отнесутся иначе, чем в Хаггеде. Само собой, расчет этот не оправдался. На западе к Мескеру отнеслись так же, как на родине – впрочем, за одним внезапным исключением.
Дело было в Вермаре, берстонском муравейнике, на самых нижних уровнях, куда солнечные лучи проникали уже преломленными сквозь драгоценности на туловищах богачей. Мескер умел отличить яшму от сердолика и думал это умение где-нибудь здесь применить, но городские лавочники-ювелиры были сами с усами – и с беспардонной охраной, – а возле шахт соискателю доходной работы оказались совсем не рады батраки.