Драка была безобразная. Уже и не вспомнить теперь, за что именно уцепились те четверо – им после тяжелого неудачного дня, кажется, любой повод помахать кулаками сошел бы. И ладно бы кулаками. Мескер честно получил пару ударов, врезал троим нападавшим по печенкам и лицам, а последний оказался хитрее и злее других – достал стилет со словами: «Получай, сраный хаггедец!» Как-то он догадался про хаггедца, хотя обменялись все вместе едва ли десятком слов. Тогда Мескер вздохнул и завел руку за спину. Летевший мимо вермарский голубь щедро обгадил батраку лицо. И пока обгаженный пытался проморгаться, Мескер ножом старейшины перерезал ему сухожилия.
Ну, а дальше – проще простого. От «сраного хаггедца» до «гребаного колдуна» в Берстони и шагать-то никуда не надо. Мескер харкнул возле четвертого трупа и услышал позади себя ритмичные приглушенные хлопки.
– Хорош, парень, – скрипучим голосом произнес человек в толстых перчатках – слишком толстых, чтобы оказаться из тех же батраков, но слишком тонких, чтобы быть, скажем, кузнецом. – А если тебе в руки дать чего подлиннее ножа?
Паклик был деловой человек. Он снимал одну перчатку только затем, чтобы поприветствовать товарища или скрепить договоренность. У Паклика было много товарищей, но большинство из них считали гиблой затею обнести дом торговца пряностями, который, по верным сведениям, хранил в подполе скопленное для дочерей богатое приданое и выгодные письменные договоренности с Синяками-Иголками. Пара смельчаков на это дело все же нашлась. Мескер оказался в компании четвертым. Никто, включая Паклика, не спрашивал его имени, но коротышка со сломанным ухом поинтересовался, зачем так высоко и плотно наматывать на лицо шарф.
– Нос мерзнет, – сказал Мескер.
Это было в разгар лета, так что Паклик смеялся и хлопал в ладоши. По итогу успешного дела он обещал Мескеру равную долю добычи, и стало очевидно, что его попытаются убить. Но Паклик был приятный мужик и знал много интересного. С ним стоило сходить в дом торговца хотя бы ради того, чтобы поработать под руководством мастера.
Начал Паклик с того, что, запретив трогать девушек, велел запереть их в чулане, чтобы оставить в приданое хотя бы невинность. Мескер оценил красоту жеста и для верности подпер дверь трупами охранников. Пока коротышка с товарищем расковыривали пол, Паклик заставлял владельца дома жонглировать мешочками серебра, а Мескер собирал в мешок побольше все, до чего дотягивался. Девичий скулеж из чулана очень живо напоминал о том, как далека сейчас родина, и эта мысль казалась ужасно сладкой.
– Ай-и-и, – пискнул торговец, со звоном уронивший на пол серебро – Паклик за это стукнул его мечом плашмя. Лезвие было чистенькое, не то что у Мескера – по рукоять в крови.
Когда собрались уходить, Паклик сунул ключ от чулана мертвому охраннику в зубы и пошлепал перчаткой по двери. Скулеж превратился в визг. Торговец затравленным взглядом проследил за парой молодчиков, выносящих в ночь его добро, а потом уставился на занятого тем же Мескера и совсем затрясся. Меч уже лежал себе в ножнах, большая часть богатства пересекла порог, девчонки сидели в чулане целые и невредимые, так что животный ужас в глазах хозяина казался несколько лишним.
– Ты чего боишься? – прогнусавил Мескер через шарф.
Торговец сглотнул и плотнее вжался в угол.
– Тебя.
Мескер хохотнул, склонился над ним, открыв лицо, и громко сказал:
– Молодчина!
Под хозяином расплылась вонючая лужа.
Хотя вряд ли тогда было время почувствовать запах. Зато вот теперь Мескер только таким и дышал. Опираясь на здоровую ногу, он пересел подальше от собственных испражнений, но на волнах шатало, так что смысла в этом никакого не было. Его обязательно скоро обнаружат – не глазами, так нюхом. Но это будет потом.
Есть еще время предаться воспоминаниям.
Добравшись до убежища, они с Пакликом сошлись на том, чтобы не убивать друг друга. Трупы двух оставшихся товарищей уже зеленели под ближайшим мостом. Можно было праздновать, и на радостях Мескер лакал брагу без остановки. Очень хотелось радоваться. Появилась причина. Несмотря на силу и внешность, никто раньше его не боялся – только избегали, сторонились и презирали. Торговец искренне испугался Мескера, а Паклик так и вовсе тряс за руку и угощал за свой счет, словно они стали друзьями, хотя каждому известно, что у изгоев не бывает друзей.
– Слушай, меченый, – обратился к нему первый друг, так и не спросив имени, – на вот эти самые деньги ты сейчас приоденься, а потом шагай к бабам. И, мой тебе совет, делай так с каждого дела. Утащил – и к бабам, рассчитали – к бабам. Пьешь ты больно много. Надо, чтоб сливалось. Жалко же топить такой потанцевал.