Девочка вздохнула.
«Сикфара тянула Тетрама за руку, а я его не отпускала. Он порвался на части, как кролик, которого мы загнали в тот раз. Сикфара сказала, что это я виновата».
Модвин проглотил вязкую горечь.
«Это все неправда. Просто дурной сон».
«Ну да, – согласилась Рагна. – У тебя есть попить?»
Он налил ей воды с медом. Горло саднит, когда накричишься. Модвин сам сделал глоток и вернул кувшин на подоконник.
«Можешь остаться здесь, если хочешь. Я сам уже не усну, но постараюсь тебе не мешать».
Племянница накрыла босые ступни краем одеяла.
«Спасибо, – ответила она полушепотом. – Не хочется опять пугать Грету. Мама сказала, что даст ей другую спальню, и она попросилась в ту комнату с красным креслом. Говорит, там удобно прятаться».
Повезло, что вокруг было темно, и Рагна не видела, как Модвин побледнел. Позеленел, наверное. Щеки вмиг обожгло, как на лютом морозе, и как будто обдало зловонным ветром.
Перед рассветом Модвин, стараясь ничем не скрипеть, проскользнул мимо кровати, на которой, широко раскинув руки и ноги в стороны, сопела Рагна, и направился в комнату с красным креслом.
В этой комнате он своими руками убил мастера-лекаря Баво.
Кровать там тоже была красная и огромная. Сикфара хотела на ней разрешиться от бремени. Грета теперь собиралась там спать. Модвин смотрел на узорчатое покрывало с кисточками и видел, как они покачиваются от тяжелого топота.
Это его собственный топот. Модвин переступает порог, и Баво вскакивает, тревожно щелкает пальцами, лопочет какой-то дурацкий вопрос. Его интересует, кажется, что сказала госпожа Сикфара. Модвин задерживает рваное дыхание, чтобы прямо сейчас не заорать.
– Она сказала, – тихо произносит он, медленно приближаясь к Баво, – что расчистила для меня дорогу в столицу. Что вы сделали с Освальдом?
– Ничего! – раздается снизу сдавленный голос. – Я… Мы ничего не делали.
Конечно, думает Модвин, ты ведь так в этом хорош. Ты мог помочь ему, но ничего не сделал.
Да все они здесь, в Сааргете, такие. Смотрят на чужие мучения и думают только о себе. Все такие, абсолютно все и каждый, но он, Модвин – гораздо хуже всех.
– С тобой она тоже трахалась?
– Нет! – с неподдельным ужасом в глазах заверяет лекарь. – Она только обещала мне ректорство. Госпожа Ильза согласна. Не знаю, как она ее уговорила. Это все она. Только она.
– Она свое получила, – говорит Модвин и делает глубокий вдох. – Теперь твой черед.
Баво разворачивается на пятках и летит к окну, да только Модвин уже знает по себе – не спасают они, гребаные окна.
Человеческая шея оказывается хрупкой, как глиняная свистулька, которую ничего не стоит треснуть, даже просто сильно сжав в кулаке. Тело обмякает у Модвина в руках и тут же начинает источать препоганый запах. Приходится уложить его на пол и проверить, не осталось ли пятен на одежде.
Их не осталось. И на полу тоже, и на мебели. Ютта быстро все прибрала, включая труп Баво, и не спросила даже, зачем Модвин его убил. Может быть, она знала правду: он сделал это не потому что был вынужден, а потому что хотел.
И его тошнило от самого себя.
И, наверное, еще от вина, которое едва ли стоило смешивать с растворенным в воде средством от чумы. С другой стороны, Сикфара, вполне возможно, именно так и делала. Она давно поила Модвина этим средством. Она точно подмешивала его в лимонад, но они стали пить лимонад только с уходом последних холодов. Наверняка все началось еще раньше. Или вообще длилось уже не первый год.
Как, например, ее обширная тайная переписка.
Все, что Сикфара отправляла домой с гонцами, вскрывалось и, конечно, тщательно копировалось, чтобы впоследствии быть вкратце изложенным для Ортрун. Ютта была внимательна и осторожна, но ей не приходило в голову проверять постранично книги, которые младшая госпожа скупала и поглощала целыми шкафами.
И очень зря.
Тысячи страниц, сотни сообщений, десятки узлов изобретательной шпионской сети. Сикфара со скучающим видом перелистывала новые стихотворные сборники и узнавала о состоянии берстонской казны. Наслаждаясь за ужином веселой музыкой, выбирала следующую цель для шпиона-лютниста. Разглядывая солнечный пейзаж, шумно выражала свое восхищение художнику и вместе с деньгами подсовывала ему записку.
В одной из таких записок, по всей вероятности, Сикфара попросила кого-то найти для нее младенца.