– Высокая планка.
– Еще бы. Не забывайте, с кем разговариваете.
Они улыбнулись друг другу почти одинаково, как отражения.
Десять лет назад Отто Тильбе надел серебряный обруч и не так давно снял его в последний раз. Тогда же Ясинта стояла перед большим круглым зеркалом и смотрела в начищенную поверхность.
Это был день присяги, очень важный день. В зеркале отражалась корона царицы хаггедской. Ясинта держала ее в руках, а потом надела на голову и спросила себя: «Оно того стоило?»
Столько усилий, столько лет жизни вдали от дочерей. Мать, царица Шакти, взглянула на нее из зеркала и без слов ответила: «Стоило».
Им обеим не суждено было носить эту корону. Она всегда предназначалась Нерис, первой в своем роде царице и владычице. Ясинта снова взяла в руки сплетенные в обруч золотые корни, провела пальцами по жадеитовым кронам колдовских деревьев и вернула на место. Эта уния была ее третьей и последней дочерью. Теперь – единственной.
И ее Ясинта тоже оставила.
После битвы к ней подослали юную гадалку Сафиру, которая разложила карты на столе и сказала, что новая цель впереди – нужно лишь разглядеть ее сквозь морось и туман. Но Ясинте было сорок восемь, и она уже видела все.
Целую жизнь назад она в первый раз убила человека, взрослого мужчину, старейшину племени ацеров, которому принадлежала. Каждая из шести девочек убила тогда по старейшине. Кому-то из сестер это далось легче, кому-то труднее – Ясинта была из вторых. Она, например, стала единственной, кто принял извинения от семьи, отдавшей ее в дом старейшины, и успокоила Зифру, которая при встрече отсекла своему отцу большой палец на руке. Впрочем, с тех пор, как с ацерами установился все-таки хрупкий мир, никто из дочерей царицы не видел настоящих родителей. Кровные узы для хаггедцев никогда не были важнее всего.
Они дорожили дружбой, пронесенной сквозь годы, завоеванным своим трудом уважением и любовью, преодолевающей обстоятельства. Когда уже вовсю разгорелась война с Берстонью, семнадцатилетняя Ясинта первой из сестер вышла замуж – прямо посреди грязи, крови и болотных испарений. Перед этим Дершет долго за ней ухаживал, отыскивал как-то цветы среди серого мха, а потом едва не погиб на поле боя, торопясь на выручку отчаянно-смелой Зифре. Он не успел, и Ясинта потеряла сестру, но никогда не считала виноватым мужа. Он всю жизнь делал, что мог, и она искренне ценила его старания.
Им пришлось много лет ждать настоящего счастья – рождения дочерей, покоя и мира в стране, – но оно продлилось всего-ничего. Дершет боролся с болезнью, как мог, и Ясинта его поддерживала, но смерть оказалась сильнее их обоих.
Будь он жив, в Берстонь, наверное, поехала бы Геста. А даже если бы Ясинта решилась оставить дом, муж защищал бы девочек до конца – сделал бы то, чего она сама не сделала.
Это было еще одно бесплодное сожаление, которое пожирало легкие изнутри вместе с дымом, клубящимся над телами погибших в сражении с гинават. Геста родилась, всю жизнь прожила и погибла в Хаггеде, а Ясинта снова потеряла сестру. Они с Салиш остались вдвоем. Даже она, эта гордячка, ни слезинки не уронившая ни на одних похоронах, плакала над могилами, в которых лежали Хесида и Зерида.
Две агатовые серьги и бесплодные сожаления.
Еще один человек не находил себе места над теми могилами – тот, кто на них указал, добрый старина Коотис. Он грыз кончики усов, стискивал кулаки, шумно сглатывал слюну и открывал рот, чтобы промолчать. Помимо всего этого Коотис бросал очень тревожные взгляды на дочь, однако Ясинта была прекрасным дипломатом, поэтому убедила себя, что ничего не заметила.
Она вздохнула и снова всмотрелась в линию между морем и небом, не зная на самом деле, хочет ли там заметить очертания земли.
Ясинта забралась в потайной карман, поцарапала палец застежкой агатовой серьги и подумала, что будь при ней сейчас хотя бы один амулет, она могла бы вытащить на поверхность корабельных грызунов, сожрать всех, кто есть на «Царице Шакти», а потом поджечь белые скорбные паруса. Кому в Хаггеде или Берстони приснилась бы такая смерть?
Спасенная от расторопного слуги крыса примчалась незамеченной на зов колдовской крови. Ясинта натянула пальцами рукав, и прыгнувший в ладонь зверек теперь парил над водой на парчовой подушке. Его острый нюх и слух, несмотря на отсутствие твердой почвы, исправно служили двум хозяевам. Может, в подшерстке или в когтях просто застряла нагосская грязь.
Берстонцы иногда зовут изменников крысами, вспомнила Ясинта. Хевсетам, например, подошло бы. Снилось ли им, что весь цвет племени поляжет в отчаянной атаке на союзников-гинават? Вряд ли они так планировали, вряд ли такого ждали. Нерис врала об этом, глядя Ясинте в глаза, и оставалось только надеяться, что она уже никогда не скажет правды. Хаггедцы очень любят свою царицу, берстонцы обязательно полюбят владычицу, но никому из них не понравится, что она держит на кончиках пальцев людские сердца и умы.