Ясинта перевернула ладонь, проследила взглядом быстрое падение, настрого запретила крысе перебирать лапками и, чуть-чуть подождав, сама себе кивнула: утопление ей совсем не подходило. «Лучше бы Отто Тильбе скорее нашел свою землю, – подумала она, – потому что мое желание становится гораздо сильнее инстинкта». Любой старый колдун сказал бы, что это плохой знак, а Ясинта была здесь самой старой колдуньей.
На корабле еще, правда, плыл ее ровесник, сыровар по имени Вильмош, который приобрел себе место в компании господина Отто за большие круги «тильбе» и личную настойчивость. Этот человек был несомненно хорош в своем деле, но почти бесполезен в любом другом, и Ясинта прямо спросила однажды, зачем его взяли с собой. «Он все-таки кое-что смыслит в приготовлении пищи, – ответил господин Отто, – и чума унесла всех его подмастерьев».
Сыровар вел себя, как хранитель перед самым уходом в лес – иначе говоря, очень странно: целые дни проводил в вороньем гнезде над парусами и спускался под вечер, всем подряд рассказывая, сколько насчитал в воде больших серых рыб. «Наверное, они сделаны из железа, – предполагал мастер Вильмош, – а плавают, потому что внутри полые, как ноздреватый сыр». И Ясинта решила, что он не колдун, а просто-напросто дурачок. Сама она не хотела бы дожить до того, чтобы занимать мысли подсчетом рыб, птиц или кого бы то ни было. Но эти птицы…
Птицы.
Ясинта прижала ладонь к потайному карману с серьгами, и над ее головой сыровар прокричал:
– Там что-то видно!
Молчаливая «Царица Шакти» заворчала сразу десятком голосов.
Птиц было всего пять – Ясинта их посчитала, – они летели клинышком с севера на юг. Вроде обычные чайки, сказал кто-то из моряков. Другой звонко облизнул пересохшие губы. Потом люди разошлись исполнять команды. Рядом с Ясинтой снова остался один только Отто Тильбе.
– Кажется, обед отменяется, – без выражения произнесла она.
– Надеюсь, переносится, – мягко возразил он.
Они смотрели вперед и видели очертания большой земли.
Та становилась чем ближе, тем чудеснее. Сперва из дымки вырвались остриями верхушки высоких деревьев, но дымка не спадала так долго, что Ясинта в конце концов догадалась: эти деревья, их листья и хвоя – все белого цвета. Лес, уходящий за горизонт, кажущийся бесконечным, начинался на рваном каменистом берегу, и почва у его корней была черная, как ночное небо. Небо же, расчерченное светлой тенью далекой горы, словно выдохнуло облако серого пара, который скрадывал солнце и берег глаза.
– Будь добр, устрой нам лодку, – вполголоса обратился господин Тильбе к одному из моряков.
Ясинта перевела на Отто сощуренный взгляд.
– Мы не станем ждать, пока корабль пристанет к берегу?
– Вы еще хотите ждать?
Он достал из-за пояса длинные перчатки и, надевая одну, вторую положил прямо на борт. Ясинта опять присмотрелась к белому лесу, к ведущей вглубь него просеке, задумчиво цокнула языком и пошла к себе, чтобы взять оружие и спрятать в рукаве корабельную крысу.
Сыровар просился с ними, но Отто убедил его наблюдать из вороньего гнезда.
У самой воды нога так твердо уперлась в землю, как будто Ясинта ступила не на морской берег, а на хасбаайскую каменную поляну. Через пару десятков шагов подошва начала нагреваться, одежда потяжелела, словно вымокла, а копье и щит захотели вдруг выскользнуть из рук. Перед господином Тильбе шли его гвардейцы, они же первыми и почувствовали, что жара спадает подальше от деревьев. Их не было только в просеке, которая была здесь единственной тропой и расширялась, удаляясь от берега. Ясинта обернулась, когда смогла вздохнуть. Мужчина, оставшийся стеречь лодку, подбоченился и смотрел наверх.
Никаких птиц больше не было. В черно-белом лесу стояла мертвая тишина. Задыхающаяся крыса высунула голову из рукава, и Ясинта присела на корточки. По команде Отто все остановились. Он спросил:
– Вы в порядке?
И почему-то сделал это по-берстонски.
Ясинта отпустила зверька, кивнула и ощутила легкое дуновение морского ветра в волосах.
Крыса замертво рухнула с дерева, на которое попыталась забраться. От ее лап на белой коре остались крошечные черные следы. Серое облако в небе неотступно следовало за людьми. Они рассредоточились, оглядываясь по сторонам, высматривая среди стволов движение, но двигались лишь потревоженные ветром кроны, расходящиеся все шире и шире.