Людям открылась прямая, единственная дорога – к горе. Других людей здесь не было, Ясинта это знала. Здесь не было ничего, кроме горы.
«Царица Шакти» осталась позади и в прошлом.
Ясинта шла вперед плечом к плечу с Отто Тильбе. Он утирал изъеденный рытвинами лоб и левой рукой придерживал богато украшенную перевязь. Снова услышав шепот ветра за спиной, Ясинта ухватила Отто за пояс и попятилась. Кричать было бесполезно, звук утонул бы в воздухе. Рытвина в земле прямо перед ними взорвалась струями кипящей воды.
Когда пар опустился, на другом краю рытвины – она была как иссохшее озеро с бьющимся в середине сердцем – блеснул на выглянувшем вдруг солнце большой камень. Отто Тильбе глубоко вздохнул и сказал что-то по-берстонски. Ясинта не разобрала ни слова. Они просто переглянулись и пошагали дальше, забыв, что за ними должны идти еще другие люди.
Кто-то, казалось, шел – Ясинте мерещились мужские голоса. Они раздавались то сзади, то спереди, то в ветре, то в камне с огромными гладкими гранями. Он был агатово-темный и без единой прожилки, вековой и словно совсем невесомый – его смогли обхватить бы, наверное, только пять человек разом, но камень мог раскрошиться от их дыхания.
Потому-то Ясинта резко набрала в грудь горячего воздуха, когда Отто Тильбе вытянул перед собой руку.
– Бахшед! – шикнул он.
Перчатка осталась на камне, прилипшая намертво, а Отто Тильбе сжал и разжал кулак. Ясинта взглянула на его покрасневшую ладонь и вспомнила, как Дершет предлагал ей руку, испачканную в крови.
Земля вздрогнула, словно выстрелила тысяча пушек. Звук рассеялся водяным паром. Граненый камень блеснул на солнце – на другом солнце, которое наконец разорвало серое облако.
Отто Тильбе задрал голову и взялся за меч. Граненый камень блеснул еще раз, еще и еще. Солнце, крича, как тысяча птиц, направилось к земле, сделало полукруг в небе и расправило крылья над белыми деревьями. Готовясь встретить волну сорвавшегося с них пепла, Ясинта встряхнула волосами, улыбнулась и подняла щит с копьем.
Эпилог 3. Они не убивали
Подъем-подъем, подъем-подъем. Часовая стрелка указывает на север.
Китаб протирает веки, открывает глаза и видит сводчатый потолок. Когда башня принадлежала ученым, узоры сплетались в карту ночного неба. Теперь здесь живет семья плантаторов, поэтому звездный свет белой краской заливает все до самых краев и обозначает солнце. Эта полусфера – вершина мира: только залезь на крышу, и он ляжет в твою ладонь.
Дождь уже заканчивается, стучит реже и реже: подъем, подъем. На крыше сейчас все скользкое и блестит, как бритая голова Китаба. Он садится в кровати, в десятитысячный раз щелкает позвонком в шее и берет с прикроватного столика стакан воды. На языке она становится дождевой, а в памяти – розовой, как неглубокая лужа, куда впадает струйка крови из разбитого виска.
Испытывая ненависть ко всему, что рождается и живет в его бритой голове, Китаб допивает воду и надеется обнаружить на дне стакана яд. Но эта вода – чистая, весьма дорогое удовольствие. Нужно прогнать поганые мысли и пожить еще, чтобы увидеть, как чистая вода падает в цене. Многие против этого, и у Китаба много врагов. Однако враги пока что его не достали, поэтому начинается новый день.
День Китаба всегда начинается со стука. Дождь уже постучал в крышу, теперь Вакида стучит в дверь. На изголовье кровати висит конопляный халат. Одевшись и подпоясавшись, босой Китаб, шагая, оставляет на полу шесть следов и поворачивает ключ в замке.
Вакида стоит на пороге, обернувшись к юному слуге. Она говорит что-то, но широкий зевок закладывает уши. Слуга делает шаг назад, двое других повторяют за ним. Вакида разворачивается лицом к открывшейся двери и делает торжественный вид.
Каждое пробуждение – праздник. Если ты просыпаешься утром, то это зачем-то нужно.
– С пробуждением, сын севера Китаб, – поздравляет Вакида и кланяется, касаясь порога комнаты распущенными волосами. Женщины редко стригутся: чем длиннее пряди, тем короче поклон. – Я говорила о тебе, и мне отвечали.
Взгляды прислуги стремятся в пол, кадыки поднимаются и опускаются. Дородная Вакида мягко выпрямляется и подергивает плечами, немного расставляя запахнутый халат. Если она взмахнет рукавами, из них, наверное, вылетит саранча.
– Яркого тебе солнца, Вакида, – отвечает Китаб и прогоняет слуг словами: – Я хочу свою жену.
Это святое дело, ведь он – сын севера, старший, у него пальма первенства и полное право. Прислуга пригнет головы, благоговейно утопает дальше по коридору, даже забудет на время, что для кого-нибудь шпионит. Обычно этого времени Вакиде хватает.