Перешагнув порог, она запахивается плотнее и вынимает из рукава ключ.
– Улицы полноводны. Забери сегодня.
Полая трубка на ладони Вакиды такая желто-коричневая, что хочется сунуть ее в зубы и раскурить. Китаб кладет ключ в карман халата, благодарит жену. Она коротко кивает и, привстав на носочки, выглядывает в окно. Под плетением правой сандалии Вакиды выбиты имена ее отца и братьев. Один из них, восток или юг, передал ключ – надо потом придумать, как поблагодарить. На левой ноге Вакиды есть имя Китаба и еще три других. Он все их написал сам, потому что братья в день заключения брака нервничали и не могли крепко держать иглу.
Вакида снова твердо встает на ноги и отворачивается от окна. Свет и тень делают ее черные кудри еще пышнее. Они удивительно быстро отрастают, когда их в припадке безутешного горя целыми прядями рвут с головы.
Китаб вздыхает, два раза бьет себя по отяжелевшему карману и спрашивает:
– Как думаешь, ей понравится?
Вакида фыркает, как бегемотиха, и складывает руки на груди.
– Если ты придешь и заявишь, что это самая интересная книга в мире, она поверит тебе. У нее нет выбора.
– Это пока.
Вакида опять фыркает, но с меньшим скепсисом – его вытесняет робкая надежда. Глупо, что изо рта у нее при этом пахнет баргатом. Перед каждым рассветом Вакида пересекает границу, чтобы поговорить с умершими и передать их завет живым. Заветы у них один мудрее другого и чаще всего повторяют гинаватский кодекс.
У Китаба потеет голова от мыслей о кодексе. Он протирает лысину и будто вновь прикасается к волосам, слипшимся от мозгов и крови. Перед каждым рассветом Китаб думает о падении. Он падет раньше кодекса, это факт, но пропади сын севера пропадом, если не надорвет хотя бы его корешок.
Внимательная Вакида заглядывает в глаза и спрашивает:
– Что ты видел во сне?
– Ничего, – врет Китаб.
Он умеет врать, глядя в глаза, а она знает, когда он врет. У них такой уговор: пока нет реальной опасности, тревога хранится только внутри тебя. Женщина одна, а мужей много, и если каждый будет ей все выкладывать, никаких плантаций не хватит, чтобы успокоить нервы. Вдобавок, Китаб из дурных мужей, которые умеют видеть сны без баргата. Такие сны плохи тем, что их не припорашивает парадной белизной.
Вакида соблюдает уговор и умолкает, но идет не к двери, а в сторону кровати, хотя слуги уже подкрадываются к порогу. Китаб делает шаг жене навстречу и понижает голос.
– Ты хотела поговорить о чем-то еще?
– Нет, только о книге, – задев его плечом, тихо отвечает Вакида и усаживается, нога на ногу. – Мало тебе одной тайны?
Китаб поправляет ее сползший рукав. Тайн не бывает много. Внутри них живут люди, на них держатся браки, из них складываются основы государств. Уже две недели Китабу снится, что его главная тайна, общая тайна семьи, вдруг открывается на совете. Но это ведь полный бред. Гинават умеют хранить тайны, а Китаб умеет это лучше всех.
– Тогда я пойду, – говорит он.
– Подожди.
Прикрыв глаза, Вакида прислушивается к шорохам за дверью, задирает голову к белому потолку и громко охает якобы от наслаждения. Слуги перестают дышать. «Теперь иди», – кивком показывает Вакида.
Четыре из четырех раз она рожала на этой кровати, потому что по правилам так положено. Все дети Вакиды только от Китаба – так отнюдь не положено, но так вышло. Три других ее мужа – кровные братья, сын востока, сын юга, сын запада – делают каждый свой вклад в общее благо семьи. На западе воюют за новые территории, на юге управляют плантациями баргата, а на востоке…
Что Китаб и Вакида говорят о востоке детям? Они говорят, там солнце встает каждый день. Сейчас оно, аккуратно подбираясь к зениту, висит прямо над башней, а Китаб спускается по ее ступеням.
Между седьмым и шестым уровнями он смотрит в окно и видит падающую – нет, стремительно летящую вниз – тень. Наверное, это птица, но Китабу кажется, что падает человек. Это всегда один и тот же человек, которого он любил, как кровного брата, которого уважал, как наставника, дружбу которого ценил превыше всего. Они вдвоем мечтали, что будут на вершине мира. Теперь Китаб на вершине, а он внизу.
Надо помнить: баргат – проводник за границу жизни, отмеренной кодексом или природой. То, что за этой границей, определяет ум человека – не кодекс или природа. Никто не живет после смерти, хоть кодекс и утверждает обратное. Китаб твердо в этом уверен и хранит уверенность глубоко внутри, подпитывая каждым шагом, ведущим по лестнице вниз – потому что он видел, как глубокая вера толкает его брата с крыши. Таков вклад Гурана, сына востока, в общее дело семьи.